Сергей Моголь – Кимра_Обретение имени (страница 2)
Старейшины спорили шесть ночей. Урто, чей прадед привёл племя на эти берега, разбил ритуальную чашу из бересты: «Духи отворачиваются от нас. Мы как лоси, которых загоняют в топи. Если останемся, нас ждёт «мангалай» (проклятие)».
На рассвете седьмого дня луны они собрали лодки. Взяли лишь то, без чего не выжить: мешки с полбой – зерном предков; священные «кости земли», хранящие память реки; угли из родового костра, чтобы не дать погаснуть огню жизни; деревянных идолов, вырезанных из корней мёртвых деревьев. Когда последняя лодка отчалила, скрываясь за изгибом реки, с берега донёсся вой. То ли волчий – то ли человеческий. Возможно, другие племена нашли пустое селение, или «нечисть» пародировала страдания людей. Но племя уже гребло в туман, где вода и небо сливались в серебристую пелену. Они не знали, что впереди, но жажда жизни гнала их вперёд – туда, где журавли, как обещание, танцевали в небе…
Солнце, словно раскалённый щит всадника, после утомительного дня утопало в речной мути. Туман сгустился, словно живой саван, обволакивая лодки. Первой дрогнула однодревка Иланы и Лемпо – косматая тень с плеском вцепилась в борт.
Водяные псы! голос Лемпо прорвал тишину, но тут же захлебнулся. Юноша рванул топор со дна лодки. Удар! Лезвие глухо стукнуло о костяной лоб. Сом зашипел, жабры хлопали, как паруса, но челюсти не разжимались. Отдай, тварь! – Лемпо рванул топор на себя, но монстр дёрнулся, и оружие выскользнуло из рук, исчезнув в чёрной воде. Илана прижала к груди мешок с зерном. Голос матери звенел в ушах: «Когда духи жаждут жертвы, бросай им дар, но не смотри в глаза». Девушка сжала зубы, высыпая в воду горсть полбы. Ведь-ава, возьми дар, но оставь наши жизни! Сомы отпрянули, но самый крупный, с плавником, похожим на трезубец, ударил лбом в борт. Мешок опрокинулся. Зёрна посыпались в воду, сверкая, как слёзы. Нет! Илана потянулась за ними, но Лемпо резко дёрнул её за рукав. Живыми бы остаться! Гвалт голосов заполнял всё пространство. Каждая лодка боролась как могла, стараясь подобраться вплотную к другим, что бы образовать один плавучий остров.
Шаман Нёраш отбивался молча. Его костяной кинжал, вырезанный из ребра лося, вошёл в жабру сома беззвучно. Вода алела от ран чудовища. Это не просто рыбы… – он крючковатыми пальцами сжал жаберную щель убитого сома. – Видите? Чешуя…тверда как железная кольчуга. Не иначе их кто-то вырастил. Шаман, наклонившись к зияющей пасти рыбины, прошептал, Ты хотел забрать наши жизни – теперь отдай свою».
На рассвете, когда туман растаял, в его лодке нашли икру. Как она попала в лодку, никто не понимал. Прозрачные шары, каждый с крохотным эмбрионом внутри: зародыши неведомых доселе рыб. Илана, осторожно касаясь дрожащей рукой холодной слизи, подумала с горечью, это насмешка. Духи взяли семена жизни племени и вернули их в виде уродливых мерзких тварей. Она вздохнула, глядя, как Лемпо вышвыривает икру обратно в реку. Шары уплывали по течению, сверкая на солнце, как слёзы Водяного Царя, оставаясь далеко позади их каравана.
Дни сливались в единый узор, как волны, бегущие за кормой лодок. Всё дальше удалялось племя от нажитых мест. Рава в этих местах была словно мать, убаюкивающая детей: широкая, неторопливая, с берегами, где золотистые пески сменялись коврами из иван-чая и папоротников. Небо, отражаясь в её глади, окрашивало воду в цвет колокольчиков, а по утрам над рекой стелился туман, как дым священных костров.
Лодки плыли гуськом, разрезая воду, оставляя за собой дорожки ряби. Илана, сидя на носу, опускала руку в прохладную струю и думала о том, что река похожа на время – кажется, течёт в одну сторону, но в её глубинах прячутся обратные течения, завихрения, где прошлое и будущее смешиваются. Смотри! прошептал Лемпо, указывая на западный берег. Там, среди могучих сосен, стоял лось – величественный, с ветвистыми рогами, словно вырезанными из лунного света. Он пил воду, не обращая внимания на людей, а потом медленно скрылся в чащобе, оставив на песке отпечатки, похожие на древние руны. Это Ош-Поро благословил наш путь, – сказал шаман Нёраш, и бросил в воду горсть сушёных ягод можжевельника, дар духам леса.
По вечерам, когда солнце садилось за сосны, превращая реку в полосу расплавленной меди, племя причаливало к отмелям. Мужчины ставили временные шалаши из ветвей, женщины разводили костры, над которыми в глиняных горшках варилась уха из щук, пойманных по пути. Дети собирали хворост и пели песни, которым их научили бабушки: о Луне, поймавшей звезду в сеть из тумана, и о Ветре-Женихе, что ищет невесту среди вершин вековых сосен.
Урто, сидел у огня, строгая новую фигурку. Раньше я боялся, что мы забыли богов, покинув священные рощи, сказал он, глядя на угли. Но теперь вижу: они плывут с нами. В шелесте камышей, в криках журавлей, в каждом камне, что лежит на дне. Надежды их были просты, как узоры на берестяных туесах: Лемпо мечтал найти землю, где небо касается озёр, а волки воют только от тоски, а не от голода; Илана хотела услышать, как на новом стойбище засмеётся ребёнок. Первый из её будущего потомства, кто не увидит теней прошлого; Даже Нёраш, обычно суровый, улыбался чему то, а Рава текла, унося с собой страхи прежней жизни. Ночью, когда последний костер догорал, а люди засыпали под шёпот волн, река пела им колыбельную, о том, что за поворотом ждёт берег, где земля мягкая, как материнские руки, где корни деревьев сплетаются в колыбель для новой жизни. И хотя впереди была неизвестность, эти дни стали мостом между страхом прошлого и надеждой будущего. Мостом, выстроенным из света кувшинок на воде, из криков чаек, из веры, что в мире, где даже реки кишат чудовищами, можно найти дом.
В один из дней, они подошли к перепутью. Река раздваивалась здесь, как язык змеи перед атакой. Песчаная коса, усыпанная ракушками-черепками, немыми свидетелями давних пиров или жертвоприношений делила реку на два рукава. Левый проток казался спокойнее, мельче, с густыми зарослями тростника по берегам, обещая укрытие. Правый был шире, темнее, стремительнее, уходя в узкий проток меж обрывистых берегов, поросших хвойным лесом. Левый… тростники гуще… там можно спрятаться, – успел подумать Урто, его опытный взгляд метнулся к детям в лодках.
Воздух, напоённый запахом влажной глины и водорослей, внезапно содрогнулся от пронзительного свиста. Он исходил с высокого обрыва на правом берегу, где откосы нависали над водой угрюмыми стражами. Это оказался свист стрел. К их древкам, ниже наконечников, были привязаны маленькие, грубо слепленные глиняные кувшинчики. Из отверстий в них валил едкий, желтоватый дым. Щиты! – рявкнул Урто, инстинктивно закрывая ближайшего ребенка своим щитом из толстой лосиной кожи. Но предупреждение прозвучало слишком поздно. Одна из стрел, описав дугу, вонзилась в борт ближайшей лодки. Глиняный кувшинчик разбился. Мгновенно вспыхнула смола, которой была обмазана лодка, и сухое дерево уключин. Лодка загорелась как жертвенный костёр. Языки пламени, ярко-оранжевые и жадные, лизали борт, вытягиваясь вверх, принимая причудливые очертания, похожие на руки молящихся или когти демонов. Запах горящей смолы и дерева смешался с криками ужаса. В воду! К тростникам! Левый рукав! заревел Урто, его голос, хриплый от напряжения, перекрывал гул огня и панику. Женщины, прижимая к груди младенцев, завёрнутых в шкуры, одна за другой прыгали в холодную, тёмную воду Равы. Мужчины, отбросив вёсла, смыкались стеной на уцелевших лодках, поднимая сплетённые перед бегством сети, сделанные на скорую руку из лыка – не надёжная, но единственная защита против огненных стрел. С обрыва донеслись крики, грубые и насмешливые: Вы мертвецы, раз плывёте вверх! орал невидимый голос. Там только болота да топи, и чудь белоглазая в чащобе! Она сожрёт вас, а кости ваши на стрелы пустит! Отдайте нам всё что везёте, а сами убирайтесь, откуда пришли, пока живы! Или сгорите здесь!. Новая туча стрел взвилась в небо. Одна из них, пробив сеть, вонзилась в плечо воина в соседней лодке. Он вскрикнул, потерял равновесие и свалился за борт. Тростники были уже близко, их густая стена манила спасением, но путь к ним казался бесконечным под градом огня и насмешек. Нёраш, стоя на корме последней лодки, поднял свой бубен, украшенный медвежьими клыками. Его пальцы забили в кожу не ритмичный бой, а какой-то хаотичный, отчаянный стук, призывая к духам воды. Ведь-Ава! Укрой! Дымом укрой! выкрикивал он между ударами. И словно в ответ, с поверхности реки, особенно густо у тростников, начал подниматься плотный, белесый туман. Он стелился по воде, медленно, но неумолимо скрывая беглецов от глаз лучников на обрыве. Крики нападавших стихли, сменившись недоумённым гулом. Последнее, что видел Урто, оглянувшись сквозь пелену дыма и тумана, это силуэты людей на утёсе, размахивающих луками в бессильной злобе. Племя, обожжённое, напуганное, потерявшее одну лодку и часть скудного добра, укрылось в зелёных объятиях тростниковых зарослей левого рукава.
Много лун минуло с тех пор, как тронулись они в путь. Река становилась всё уже, берега нависали хмурыми откосами, заросшими густым лесом, а Урто всё вёл и вёл своё племя в неизведанные края. В один из дней лодки совсем сбавили ход. Мужчинам, выбившимся из сил, нужен был отдых. Урто махнул рукой, чтобы причаливали к берегу для короткого привала. Место казалось спокойным и безопасным. Вдруг, воздух замер. Птицы смолкли. Даже шум реки словно притих. Из-под огромной, покосившейся от времени сосны, донеслось хриплое, нечеловеческое бормотание. Слов было не разобрать, только звуки, то ли скрежет, то ли шорох и щелканье. По спине у Лемпо побежали мурашки. Он схватился за топор, но Урто резким жестом остановил его. Не шевелись, прошептал старейшина. Лесовик. Чует нас. Рассердим – не уйдём. Из под сосны выплыла… тень. Неясный силуэт, будто сплетённый из тумана, мха и сучьев. Высокий, сутулый. Глаз не было видно, но чувствовался тяжёлый, изучающий взгляд. Существо остановилось на краю леса, у кромки воды. Его бормотание усилилось, стало угрожающим. Оно протянуло нечто, похожее на длинную, узловатую руку, к лодкам. Нёраш медленно, с величайшим почтением, вышел вперёд. Он не поднимал бубна. Вместо этого он снял с пояса небольшой кожаный мешок, с запасом еды. Достал оттуда кусок вяленой оленины и связку сушёных грибов. Не сводя взгляда с лесного духа (хотя видеть его лицо было невозможно), шаман положил дары на плоский камень у самой воды и отступил на три шага, склонив голову. Хозяин Леса, заговорил Нёраш тихо, но внятно. Мы путники, гонимые бедой. Не жжём огня в твоем доме, не ломаем сучьев без нужды. Дар принимай, путь дай. Река ведёт нас к истоку, к месту, где небо целует воду. Не задерживай. Силуэт замер. Бормотание стихло. Казалось, лес затаил дыхание. Затем тенеподобная рука медленно потянулась к дару. Мясо и грибы словно растворились в воздухе. Лесной дух постоял ещё мгновение, его невидимый взгляд скользнул по людям, по лодкам. Потом он издал короткий, низкий звук, не то ворчание, не то вздох, и растаял среди деревьев, словно его и не было. Шум леса и реки вернулся сразу, оглушительно. Быстро! скомандовал Урто, вытирая пот со лба. Плывём дальше, пока он не передумал! И не оглядывайтесь!