Сергей Моголь – Кимра_Обретение имени (страница 4)
Этого не может быть… – прошептал шаман, и его собственный голос показался ему писком мыши на фоне вселенского гула. Он лихорадочно перебирал в памяти все священные тексты, выученные у старого наставника в долгие зимние ночи. Знаки Создателей Миров, Печати Богов Грома, Предупреждения Духов Болот… Ничего похожего! Эти символы не значились ни в одном свитке, не упоминались ни в одной песне. Они были вне известного. Вне человеческого. Они были древнее первых людей.
Сердце колотилось, как пойманная птица. Нёраш прижал ухо к холодному камню прямо над трещиной, пытаясь сквозь гул услышать голос духов-хранителей или шёпот предков. Вместо ожидаемого шёпота, раздался гортанный, прерывистый, скрежещущий звук. Словно где-то глубоко под землей перекатывались и сталкивались камни, скрипели гигантские жернова, или тёрлись друг о друга челюсти невиданного чудовища. Звук был лишен смысла, но переполнен зловещей интонацией. Нёраш ощутил, как по спине побежали ледяные мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Казалось, сам воздух вокруг сгустился и стал враждебным.
− Кто вы? – выдохнул он, едва шевеля губами. Голос предательски дрожал. – Что хотите сказать? Чьи это знаки?. И тогда его накрыло. Не видение, а целый потоп. Словно вселенная боли, жертвы и гнева обрушилась в его сознание, смывая границы «здесь» и «сейчас».
Давным-давно, когда мир был молод и хрупок, как скорлупка, а небо касалось вершин самых высоких гор, на этой земле жило племя людей. Их имя стёрло время, но легенда осталась: они жили в согласии с небом, с ветром, с шёпотом трав. Они слышали песни камней. Но однажды боги, обитавшие за радужной завесой небес, разгневались. Причины канули в Лету: может, люди стали слишком горды, может, забыли старые обеты, а может, боги просто заскучали и захотели зрелища. Решение было страшным: затопить землю, смыть неугодных, как грязь с ладони. Великие воды поднялись из бездн и с небес. Океаны вышли из берегов, небеса разверзлись потоками. Леса падали, как скошенная трава, селения превращались в ил, вопли людей тонули в рёве стихии.
Тогда последний луч света в грозовой туче божественного гнева – Ким, младший сын самого Бога Ра, Солнцеликого, спустился с небес. Он был последним, кто верил в искру добра в человеческом сердце. Увидев гибель всего живого, Ким встал на пути несущегося водяного вала, поднявшегося выше гор. Он простёр свои могучие руки, как щит, и закричал в небеса, и его крик был подобен раскату грома: «Я стану их щитом! Возьми мою жизнь, но пощади их!». И началось Превращение Кима. Плоть его начала твердеть, кожа серела, трескалась, как пересохшая глина. Волосы спутывались, темнели, превращаясь в корни деревьев, врастающие в землю. За три дня и три ночи, под ледяным ливнем и ударами волн, Ким стал горой. Высокой как само небо, к которому он взывал, и крепкой, как его клятва. Гора встала грудью на пути потока, приняв на себя всю ярость вод. Она дрожала, но стояла. В её каменной груди, в самой глубине, билось сердце – огромный кристалл красного кварца, пульсирующий огненным светом, символ его нерушимой любви и воли.
Бог Ра, Солнцеликий, увидев непокорного сына, встающего против его воли, воспылал яростью, ослепительной и ужасной. Он наслал на Кима не просто бурю, а саму Сущность Гнева – молнии, которые были не просто огнём, а сгустками божественной ярости. Они били в каменную грудь Кима, выжигая глубокие черные шрамы, плавя камень, заставляя гору стонать от боли, которая эхом разносилась по долинам. Но Ким стоял. Его каменные ноги вросли в землю, руки, превратившиеся в утесы, продолжали держать щит. Сердце-кристалл пылало в его груди, как маяк.
Тогда старший брат Кима, бог ветров, чье имя было Ураган, велел своим слугам – орлам небесным, чьи когти были острее стали, а клювы – крепче алмаза: Выклёвывайте ему глаза! Если не сможет видеть их гибель, не сможет и защищать! И он крикнул Киму, и его голос был как вихрь, срывающий скалы: Ослепни, брат! Ослепни от своей глупости! Орлы, посланники небесной кары, налетели тучей. Их крики сливались в один пронзительный визг. Они клевали, рвали окаменевшую плоть с лица Кима. Когда последний клочок был вырван, и окаменевшие глаза были выклеваны, из пустых глазниц хлынула вода. Сначала – густая, чёрная, как грехи людские, что он взял на себя. Потом – алая, как его невыносимая боль, как кровь, сочащаяся из разбитого сердца мира. И наконец, когда чернота и кровь изошли, потекла вода прозрачная и чистая, и живая, как его любовь к тем, кого он защищал. Так родились два мощных родника, бьющих из горы Кима, два потока слез, крови и милосердия. Но гнев богов не унимался. Удары молний, бури, ливни, ледяные ветра – всё обрушилось на гору, стремясь стереть с лица земли память о непокорности. Проходили века, тысячелетия. Дожди точили камень, ветры выдували песок из трещин, солнце и мороз раскалывали утёсы. Величественная гора, ставшая щитом, медленно разрушалась. От нее остались холмы, поросшие лесом, а потом – лишь один-единственный валун, темный и немой. Сердце Кима, пронизанное жилами красного кварца, сжавшееся до размеров валуна, но все еще хранящее искру жизни. Но даже этого было мало для утоления древнего гнева. В ярости, не знавшей предела, боги метнули последнюю, самую страшную молнию – молнию Забвения. Она ударила прямо в кварцевое сердце, расколов его на две неравные части с оглушительным треском, что разнесся по всему миру, заставив содрогнуться даже звезды. Осколки разлетелись в разные стороны, унося с собой частицу страдания и силы великана.
Первый осколок, большой, тяжёлый, пропитанный чернотой первых слез и болью, упал в тени дуба. Там, где он коснулся земли, забил новый родник. Но вода его была странной. Холодной, чистой на вид, но несущей в себе память о боли и «суде». Те, кто пили из него со злыми помыслами, с ложью в сердце, с жаждой наживы или мести, чувствовали, как в груди нарастает невыносимая тяжесть, как будто их сердца превращаются в куски льда, а потом – в камень. К утру они застывали, их тела холодели, а на месте сердца зияла каменная глыба, вырвавшаяся наружу. По берегам речушки, в которую впадал родник, появлялись новые камни странной формы – будто сжатые в последнем усилии кулаки, скорченные в агонии фигуры, застывшие лица с открытыми в беззвучном крике ртами. Со временем дно речушки полностью устлалось этими каменными сердцами, и вода в ней, ударяясь о них, стала звонко, почти весело журчать, создавая жутковатый контраст с мрачным происхождением своего ложа. Люди шептались, обходя это место стороной: Проклято! Земля здесь питается душами!
Лишь старая шаманка, последняя из древнего рода хранителей подлинных легенд, чьи глаза видели сквозь пелену страха, качала головой. Её голос был тих, но полон непреложной истины: Источник не убивает, дети мои. Он лишь… обнажает. Обнажает правду, что человек прячет даже от себя самого. Только тот, чьё сердце отравлено ложью, чья душа прогнила, как старое дерево, умрёт, встретив свое отражение в воде «суда». Имеющий же чистую душу, сердце без пятен… обретёт силу. Силу видеть сквозь время, сквозь ложь, сквозь саму ткань мира. Он пройдёт Испытание Камня. Племя, жившее здесь в те давние времена, не верило ей. Слишком страшна была расплата за малодушие. Пока однажды…
Юноша по имени Арт, стройный и ясноглазый, с лицом, на котором горел огонь недавней потери. Его отец, вождь, пал в жестокой стычке с соседним племенем из-за пастбищ. Горе и жажда мести пылали в Арте, как лесной пожар. Все ждали, что он возглавит поход возмездия, обрушит меч на головы обидчиков. Но вместо этого, на рассвете, когда туман стелился над зловещей речушкой, Арт пришёл к дубу. Он был бледен, но твёрд. Сорвал с груди амулет – волчий клык, символ вражды и воинской ярости, что носил с детства и бросил его в кусты. Затем опустился на колени у самого истока, там, где вода била чистой струей из-под корней дуба, прямо под темным валуном. Зачерпнул ладонями студёную воду. Руки его дрожали. Если моё сердце достойно жить… если в нём есть место чему-то, кроме ненависти… пусть камень покажет правду, – прошептал он, и слова его повисли в тишине, как дым. – Пусть эта вода смоет ложь, даже если правда убьёт меня. Он выпил. Мгновенно жгучая боль, как от раскалённого ножа, пронзила его грудь. Он рухнул на землю, скрючившись, задыхаясь, чувствуя, как каменеет плоть изнутри. Люди, наблюдавшие издалека, отвернулись, ожидая утра, чтобы найти ещё один каменный идол скорби на берегу. Но на рассвете юноша… проснулся. Живой. На его обнаженной груди, прямо над сердцем, зиял шрам – не кровоточащая рана, а глубокая трещина на коже, как на иссохшей земле, внутри которой виднелся тусклый красноватый отсвет, будто светился осколок кварца. А в глазах его… в глазах застыл странный, нечеловеческий блеск, словно он смотрел не перед собой, а сквозь время, сквозь плоть мира, видя то, что сокрыто от смертных. С тех пор Арт стал провидцем. Он предвидел набеги врагов за много дней до того, как те выступали, находил тропы в самых непроходимых дебрях, видел ложь в сердцах людей. Он прошёл Испытание Камня! – шептали люди, сначала с опаской, потом с благоговением. Его сердце выдержало суд воды! Его душа чиста!.