Сергей Михеев – Дорога в море (страница 3)
Еда была горячая, не очень вкусная и непривычная, и есть надо было быстро, так как ротный старшина Лобода, по своей армейской привычке, быстро поев, давал еще минут 5 всем остальным, а потом командовал сакральное: "Прекратить прием пищи! Рота встать! Выходи строиться!"
Через полчаса после обеда жрать хотелось еще больше, и единственным спасением был буфет в пятом экипаже с миниатюрной тетей Зоей за прилавком. Булочка со стаканом сметаны спасала тела и души.
Мой старый друг по Риге, Олежка Хатин, рассказал мне как-то, что, приехав домой после зимней сессии в Риге, застал маму этим врасплох и та, засуетившись и хлопоча вокруг младшенького, запричитала: " Ой, Олежек. У меня только гороховый супчик, а ты ж его не любишь!" На что Олег успокоил маму: " Я теперь все люблю, мам!"
Вот такая же притирка происходила и у нас. Жванецкий М.М. говорил, что "все что есть – можно есть", а у нас выходило, что все что есть – нужно есть. И были молодые, тонкие и звонкие. Я весил тогда 67 кг и когда приехал зимой в отпуск, мама тихо плакала и уверяла знакомых, что сын вот-вот переломится. Но все ж не переломился, и постепенно все привыкли, а на третьем курсе уже и оставалось кое-что на столах, и первокурсники подметали все, как мы когда-то.
Вот тогда и родился афоризм – "Килограмм колбасы на два не делится".
Еще были три наряда – рабочими по камбузу, дневальными по прачечной и дневальными по яхт-клубу.
Яхт-клуб был в Ильичевске, возле переправы, и туда отправлялись выделенные в этот наряд в 14:00, получив на камбузе сухой паек на троих на сутки. Обычно, прибывших встречал один оставшийся. Двое других уже были в пути в Одессу где-то с полудня, если начальника клуба не было на месте. Можно было до ужина показенить. Шикарный был наряд. И на яхтах удавалось походить, и женский пол присутствовал.
Ну а камбузный наряд заступал тоже в 16:00 без развода, и это была каторга – мальчики туда, мальчики сюда, везите харч из склада, мойте посуду, поднесите, отнесите и так до 02:00.
Правда был шикарный бонус – когда, около полуночи, заканчивалась варка костного бульона для завтрашнего супа, и бульон был слит, кости вынимались, и это был пир для камбузного наряда. Выстукивали костный мозг и с хлебом и луком все это поедалось.
Лукулл нервно курил за углом. Но в 06:00 подъём и на камбуз до 16:00. Труд облагородил человека, но не этот.
Там же я однажды встретился со своими одногодками – свиной полутушей и шинелью. Все мы были 1949 года рождения.
Учеба как таковая
Учеба у нас проходила в основном в корпусе «Буки» на ул. Пастера. Топали туда строем, проходя мимо общежитий мединститута, и словесная пикировка со студентами и особенно студентками, взбадривала личный состав от дрёмы. Не нами было установлено, но нами проверено и подтверждено, что " курсант шагает в корпус «Буки», забивши… на все науки".
В «Буках» нам читали математику, физику, химию, историю партии, введение в ТУК…
Там же были лаборатории химии, материаловедения, физики – все в подвале, а на втором этаже были классы для занятия английскими языками. Английский кочевал по разным корпусам и даже иногда в третьем экипаже на первом этаже.
В корпусе «Аз» у нас была военка, морская практика, черчение и начерталка. В главном корпусе и корпусе «Веди» занятий на первом курсе почти не было.
Преподаватели были люди своеобразные в большинстве своем. Математику в нашей роте читал Иван Яковлевич Марталого, о чем он заявил на первой же лекции следующим образом: " Меня зовут дядя Ваня! Я буду читать вам высшую математику! А фамилия у меня М А Р Т А Л О Г О. Пишу на доске в первый и последний раз. Кто не запомнил – я не виноват!!!"
Запомнили все. Хотя шок от этой тирады был всеобщим.
Практику по математике у нас вели Крапивянский и Боярская. У 17-й роты математику читал Коровин. Физику нам читал Пушек, а практику вел, кажется, Пионтковский – вечно заспанный и язвительный. Так вот, тандем Марталого – Коровин – Пушек был очень спаянный и крепко споенный. Как-то раз вечером, в экипаже, проводил дядя Ваня коллоквиум в нашем взводе. Розданы задания, все усердно, в меру знаний, работают, а Иван Яковлевич прохаживается меж рядов и бдит. Вдруг в класс влетает Коровин с воплем: "Ваня! Ты что тут делаешь? Нас ведь Саша (Пушек) ждет!!!" Дядя Ваня начинает оправдываться, что, мол, у него коллоквиум, и уже почти все готовы отвечать, он не может вот так все бросить.
Коровин молвил: "Я тебе сейчас помогу!", и пока Марталого принял ответы у троих, поставив пару четверок и трояк, Коровин обошел всех остальных, всем поставив двойки, и радостно уволок Ивана Яковлевича к истомленному ожиданием Пушеку.
Английский на первом курсе у нас во взводе вела молоденькая миниатюрная преподавательница, которую нарекли Дюймовочкой. Под откровенными взглядами мужской аудитории она смущалась и нервничала. После первых же занятий стало ясно, кто какой язык учил в школе и в основном преобладал немецкий, был и французский, ну и английский в объеме обычной школы, что было весьма посредственно. Увы, такую тенденцию описывал еще Станюкович в своем романе "Вокруг света на «Коршуне»", а дело он знал точно – сам оканчивал Кадетский корпус – “Дело с преподаванием языков в Корпусе было поставлено плохо".
Так и у нас это дело было не ахти как поставлено – то ли одна, то ли две пары в неделю.
И вошло в обычай у Дюймовочки изгонять меня из класса во время написания контрольных работ. Чтобы не подсказывал. Но перед этим был случай, когда она передала через кого-то в роту текст для выступления на вечере кружка любителей английского языка, вечера которого проходили в актовом зале корпуса «Веди», с указанием – вручить его Михееву. Текст сей вручили Михееву, но Владимиру Александровичу, а не Сергею Александровичу. Володя Михеев и я были однофамильцами. На тот момент Володя был зам. старшины роты, ведь он был старше нас, после армии и двух-трех курсов мехмата. В одно из занятий мадам Винникова (Дюймовочка) скромно поинтересовалась, готов ли я выступить на английском вечере с темой, которую она мне передала. Я, естественно, дико удивился и забожился жуткой клятвой, что никто мне ничего не передавал. На что она тоже заявила, что её уверили, будь-то, текст был вручен адресату. Тут до меня дошло, что бумаги у Володи. Я обрисовал даме истинное положение дел и обещал все сделать в срок.
Когда я подошел к Володе и спросил, у него ли английский текст, он сразу все понял, просиял и тут же сдал мне эти бумаги, присовокупив, что уже всю голову сломал, пытаясь перевести эту абракадабру и понять, откуда на него свалилась эта жуткая напасть.
С данной темой, что-то о героизме Красной Армии, я и выступил там в первый и в последний раз. Скучно было.
По весне и летом занятия по английскому проходили в третьем экипаже на первом этаже.
Изгнанный из класса во время контрольных, я садился в скверике под окнами класса и в открытое окно вылетали записки с вопросами, а я писал ответы, и забрасывал их обратно.
В это время мы уже были переселены в третий экипаж на пятый этаж.
Второй экипаж был теплым, его защищали от ветра четвертый, третий и пятый экипажи и полы там были паркетные. Правда, с циклевкой и вощением этого паркета было много возни и дневальные должны были возить ежедневно большой ящик с кирпичами и прибитыми к днищу щетками, впрягшись в постромки, как бурлаки на Волге. Да еще дежурный усаживался сверху для лучшего сцепления с поверхностью паркета.
В третьем экипаже этого не было. Обычный дощатый пол. Крашеный. Его надо было мыть.
А в кубриках, что выходили на улицу в сторону залива, зимой было откровенно холодно, не смотря на все наши усилия по утеплению окон.
На койках у окон спали Саша Дьяченко и Вадим Гримов (сами выбрали), так во время особенно сильного ветра с моря на шинелях, что прикрывали тела сверху, утром выступал иней.
А вот с шинелью у Вадика вышел весьма серьезный казус. В училище был общепризнанный портной, спец по подгонке обмундирования, Сеня Гун. Было ему лет под шестьдесят, и заведовал он вещевым складом в подвале третьего экипажа. Шил он и курсовые лычки из нормального шеврона, потому что пришивать казенные пластиковые было жутким моветоном в ОВИМУ. Даже из других мореходок приходили ребята за Сениными лычками. Но все это мы узнали не сразу. В роте был свой портной (и даже машинку где-то достали) – Гарик Путилин, но обслуживал не всех.
С наступлением холодов, по приказу по Одесскому гарнизону, все перешли на форму № 5, то есть оделись в шинели. Нам тоже были выданы шинели и шапки. Шапки ещё ничего, а вот шинели были не всегда по размеру, и даже если по размеру, то сидели колом и длинны были, как у кавалеристов. Сеня Гун все это исправлял, за "долю малую".
Но вот Вадик решил сам справиться с этой задачей. Он надел шинель, наклонился, наметил место у своих коленей и отрезал ножницами полы шинели. Когда же он выпрямился, то оказался в бушлате, только чуть более длинном. Кубрик лег от хохота, а Вадим потащился к старшине Лободе испрашивать себе другую шинель. Ору было много, но как-то дело уладилось.
И надо сказать, что Одесская зима оказала на меня очень негативное воздействие. Глянешь на градусник – всего-то – 5 градусов, для Урала сущая ерунда, но ветер и влажность делали свое дело, и привязался ко мне жуткий фурункулез, с которым я мучился всю зиму. В Свердловске же зимой при морозах за 25 градусов всегда сухо и дышится нормально, и живется весело, если тепло одет.