Сергей Михеев – Дорога в море (страница 28)
Но вот на английском я неожиданно получил четверку от Бобровского. А дело было так.
На экзамен по английскому схема захода была отработана, а именно – первыми шли трое самых слабых. За ними входили трое сильных, и седьмым шел я. Я, зайдя последним, шел отвечать первым, попутно стараясь помочь, кому было можно (в зависимости от рассадки). Таким образом, мы создавали ребятам послабее запас времени на подготовку, ну и помощь в виде подсказок и шпор. Все было как всегда. Только в этот раз объем материала был больше. Экзамен был последним и его итог шел в аттестат к диплому. Экзаменаторов было двое – Виктор Иосифович и зав. кафедрой Кучерова Ирина Сергеевна. Я сел к Бобровскому. Перевод статьи из газеты, перевод из лоции, знание командных слов и терминов все это было мелочью и прошло быстро. Спор начался вокруг делового письма и факса с запросом о помощи. Бобровский стал указывать, что вот эту фразу нужно построить вот так, но я доказывал, что моя форма тоже имеет право быть. В факсе я применил несколько аббревиатур, которых Виктор Иосифович не знал и не понял. Опять разгорелся диспут. Мы общались минут 20, не сказав ни слова по-русски. В итоге Виктор Иосифович несколько раздраженно произнес: " Seryozha, You are too aggressive today. I'll give you four". Я встал и пошел на выход. Ребята уставились на меня вопросительными взглядами, но, когда я поднял четыре пальца, у всех был шок. В коридоре это тоже видели все. Когда я вышел, на меня набросились с упреками, что я испоганил Бобровского и, "уж если он тебе поставил четыре", то, что же делать всем остальным. И все потянулись к Кучеровой. Бобровский сидел не востребованный и философически курил свое «Сальве». В конечном итоге сдали все.
При выходе на экзамен по РНП (радионавигационные приборы) на гюйс Игорька Фадеева нагло нагадил какой-то воробей. Прямо за КПП. Фазя расстроился – надо было возвращаться и менять белую фланельку, а это – плохая примета. Все дружно пытались уверить Игоря, что птаха Божья метит только счастливых, но «помеченный» был сильно расстроен и, увы, экзамен завалил. Правда, до выхода из сессии все же пересдал предмет, и к выходу на последнюю практику был чист, невзирая на воробьёв.
Последняя плавательская практика. Пароход-буксир «Мартеновец»
Как я уже говорил, за прегрешения на ноябрьские праздники я огреб выговор по факультету, а это означало не выход за кордон, а прохождение практики в каботаже. Было нас человек восемь с разными прегрешениями, но «политический» я был один. Назначенный нам руководитель практики с кафедры ТУС привел нас в управление портофлота порта Одесса к начальнику отдела кадров. Женщина соответствовала своей должности, то есть была жесткой до грубости и бескомпромиссной. Меня она засунула сначала на лоцманский катер. Экипаж в смене состоял из капитана или старпома, моториста и матроса. Работа была сутки через сутки. Покрутился я так неделю и понял, что помирать мне с голоду на таком графике. Чиф и моторист приходили со своими тормозками (так шахтёры зовут ту еду, которую берут в забой), а я – с пустыми руками. Так на сухомятке долго не протянешь. И пошел я к злобной даме проситься на буксир. Та поворчала, но всеже дала направление на буксир «Мартеновец», который был мне знаком еще по «Товарищу», когда перевозили на нем харчи перед выходом в рейс. Всё возвращается на круги своя. Капитан посмотрел мои документы, покачал головой и ехидно поинтересовался, за что ж это я загремел в каботаж перед дипломом. В подробности я не вдавался, но, ссылаясь на тему своего диплома, обещал определить и оформить маневренные элементы его корабля, чем заслужил некоторое послабление. Был определен в команду к старпому. Здесь мы работали неделю через неделю. На буксире была штатная повариха, тетя Лида, и харч был очень приличный. В основном, ходили мы на Тендровскую косу с баржами за песком. Четыре часа перехода туда, два часа погрузки и пять часов перехода обратно. Иногда работали в порту на швартовках и отшвартовках судов. Таких буксиров было три – «Кузнец» (Кузя), «Сварщик» (Сварной) и «Мартеновец» (Мартышка). По номерам для диспетчеров мы были №№ 5, 6 и 7. На вызов «пятерка» и «семерка» ответ был спокойным – "Здесь пятерка/семерка", а вот Кузя всегда угрюмо и нервно отвечал "Здесь шестой!". Были эти буксиры знамениты тем, что достались Одессе по ленд-лизу еще во время ВОВ. «Мартеновец» пришел из Штатов самостоятельно. Были они паровые. В те далекие времена котлы были на угле, и в команде было несколько кочегаров.
Машина была тройного расширения, и все механизмы на палубе тоже были паровые. Так что без варежек тут было не обойтись. Чтобы запустить брашпиль или буксирную лебедку надо было сначала дать немного пара для прогрева рабочего цилиндра. Спустя пару минут, пар открывался полностью, а в отверстие на корпусе маховика вставлялась вымбовка, чтобы крутануть маховик в нужную сторону – травить или выбирать якорь цепь или буксирный канат. Все горячее. Без рукавиц не сработаешь. Но зато была настоящая парная баня. И еще одно достоинство парохода – тишина. Паровая машина работает тихо, только пар шипит. Механик, если не было какой-то работы, обычно сидел у телеграфа и дремал. Мы развлекались тем, что, взяв какую-нибудь гайку, кидали её вниз, через кап машинного отделения. От стука механик подхватывался и судорожно начинал искать, что стукнуло, бегая по машине. Потом до него доходил наш хохот сверху и механик с угрозами и руганью возвращался на свой пост. Это проделывалось довольно часто, но, тем не менее, с одинаковым успехом. На тот момент судно было оснащено современными автоматическими котлами на жидком топливе (флотском мазуте), так что кочегаров больше не было.
Приходя на Тендру, мы сдавали баржу маленькому местному буксирчику, который уводил её к плавкрану на погрузку. Кран черпал песок со дна. Там все было из песка. Днепр и Буг веками несли песок в море, так что намыло, целую косу. С постановкой на якорь в определенном рыбном месте весь экипаж дружно занялся рыбалкой. И тут же все дружно изумились тому, что я не участвую в этом движении. На вопрос, почему, я объяснил, что, во-первых, я никогда этим не занимался, а во-вторых, у меня просто ничего нет для этого. Тут же мне была выдана леска с парой крючков с навязанными к ним какими-то перышками. Я получил краткий инструктаж, ведро и напутствие "ни чешуи, ни хвоста". Я закинул это немудреное устройство и, о чудо, рыба стала клевать. Конечно, частота клева изумляла только меня. По результатам путины я выглядел бледно со своим оцинкованным ведром. Повариха тетя Лида, не отрываясь от производства, наловила хороший бочонок бычка, оперируя пятком снастей с дюжиной крючков на каждой. Но я умудрился вытащить глосика. Глосик – это небольшая черноморская камбала. Так что в к/ф «Ликвидация» Эмик держал в руках какого-то карася вместо анонсированного глосика, который "при такой густой жаре мог долго и не выдержать". На Тендре бычок был крупный золотисто-коричневатого цвета и именовался «кнут». На Белгород-Днестровской банке бычок был черный и страшный, под стать каменистому дну, и именовался «бобырь». Часть улова пошла на стол. Тут я узнал, что жарить бычка можно по-разному – как жареху или как опеканку. Вкусно и так, и так, но по-разному вкусно. После снятия в рейс с груженой баржей работа с рыбой продолжилась. Надо было населить по 8 рыбин на каболку, это называлось «вязка». Вес примерно килограмм.
Потом вся рыба укладывалась на палубу перед надстройкой, накрывалась брезентом и периодически поливалась водой. Эта технология позволяла сохранить товарные кондиции рыбы и не продавать на Привозе "свежую сонную рыбу". А на претензию: "Какая же она свежая, она же воняет!" – отвечать: "Мадам, Вы за себя во сне ручаетесь?" Приход в Одессу рассчитывался на раннее утро. Это было хорошо и для портовиков и для нас. С приходом, два Кота (Кот машинный и Кот палубный – два Константина) принимали рыбу по вязкам от членов экипажа и, наняв такси, уезжали на Привоз, торговать рыбой. Одна из моих вязок была с глосиком и это был "самий шикарьный цимис", правда, за очень дополнительные деньги. Так мне поведала тетя Лида. К отходу два Кота возвращались на судно. Зачитывался отчет о проделанной работе, с указанием эксплуатационных расходов, полученной прибыли, и дивиденды выплачивались тут же, не заходя в кассу. Осознав все выгоды такого бизнеса, я озаботился пополнением своего инвентаря и уже в следующие заходы добывал гораздо больше ресурсов к пропитанию и проживанию.
В общем, эти рыбные деньги помогали выживать в те недели, когда наш экипаж сидел на берегу. Жил я в экипаже еще в помещении нашей роты. Работали, кто, где и кормились индивидуально. Несколько раз я забрасывал ребятам по паре вязок для пропитания. Они их вялили, а под пиво это то, что надо.
В один день тетя Лида не пришла к отходу. Жила она недалеко от порта, под Тещиным мостом, и меня погнали узнать, в чем дело. Хозяйки дома не было, а соседи поведали, что её еще вечером забрали в больницу. Ждать нового кока не стали, решив, что рейс до Тендры и обратно сгоняем и сами, без тети Лиды. На камбуз был брошен я. Консультировали все. И вроде бы супчик, типа «борщик», был съедобен. Со вторым тоже справились в виде варёных макарон и тушенки, разогретой на сковороде. Пообедали, и тут настал облом. Нас вызвали на связь и дали приказ, бросив баржу идти в порт Жданов (Мариуполь) за каким-то лихтером, чтобы перегнать его в Одессу. И все бы ничего, но на такую долгую эксплуатацию в качестве кока я не был готов. Но приказ есть приказ, и мы пошли в Азовское море. Вот тут я оценил по достоинству труд поваров, коков, мам и бабушек. Адская работа. Бычок у нас пошел во всех видах и как уха и жареный, и пареный и какой только можно придумать. Когда стал жарить первую порцию, чуть не озверел. Бычок не хотел жариться. Он всяко изгибался, и я устал их прижимать к сковороде. Но тут мимо камбуза пробегал боцман и, увидя мои страдания, дал совет – ты их крышкой накрой. Вроде бы элементарно, но не дошло ж до меня. Все надо знать.