Сергей Михеев – Дорога в море (страница 17)
Но вот грянула беда, которой не ждали. В Одессу пришла холера. Город закрыли. Ни въехать, ни выехать. Везде хлорка, все закрыто. Питаться стали в экипаже, уже без обязательств ходить в наряды, и здесь же получали обязательную пайку антибиотиков. Беня Никитюк втолковывал, что антибиотики – это палка о двух концах и лучше их не есть. Правда, по здравому размышлению, пришли к выводу, что лучше создавать кислую среду в желудке. А что может этому способствовать лучше, чем «Шабске», ну или любое другое сухое вино? Но «Шабске» было самым дешевым. Решение было признано правильным и все доступные наличные ресурсы были брошены на цели сохранения здоровья без помощи медицины.
Практика на т/х «Бабушкин»
Но вот, наконец-то, в порт пришел и наш т/х «Бабушкин». В отделе кадров ЧМП нам оформили направления и приказали явиться на судно к определенному дню и часу. Все дело было в карантине, который должен был пройти экипаж, прежде чем будет выпущен за кордон. Так что мы явились на судно со всем своим скарбом, оставив береговые заботы в Одессе надолго. Никитюк и Кудинов по каким-то своим каналам были зачислены в штатный экипаж матросами, а мы, остальные, практикантами. Капитан «Бабушкина» – Оводовский Александр Михайлович, из кадровых военных моряков (был кап-два, командиром крейсера на Северном флоте) встретил нас у трапа и, осмотрев упитанных Никитюка и Кудинова (они жили дома), выразил некоторое неудовольствие их массой и указал на меня, как на эталон стройности. 40 копеек в сутки дали себя знать.
Погрузка груза на Сингапур и Вьетнам велась без участия экипажа (нам было запрещено выходить за пределы надстройки) и второй, Валера Гитченко, сильно страдал по этому поводу. Правда, ночами мы к трюмам выползали, чтобы хотя бы посмотреть, как уложен груз и как закреплен. Среди тальманской бригады, работающей на нашем судне, вдруг обнаружилась моя старая знакомая Лена, так что визуально-вербальный контакт с моими друзьями в Одессе был налажен. Но вот закончилась погрузка, и судно вывели на рейд для завершения карантина.
К отходу на причал пустили жен и детей. Один матрос на баке засмотрелся на жену и дочку и не заметил, как его нога попала в колышку (петлю на тросе) и тросом утянуло его ногу в клюз. Все среагировали быстро, и ничего страшного не произошло, но у жены был нервный припадок. Она кричала и требовала, чтобы муж немедленно сошел с судна. Её успокоили, а мы ушли. Несколько суток простояли на рейде. По окончании срока карантина на борт прибыла бригада медиков и у всего экипажа взяли мазки для контроля. Через пару суток получили результат и, оформив формальности, вышли в рейс на Сингапур вокруг Африки. Суэцкий канал был блокирован войной, и все ходили по древнему маршруту.
Кроме нас на судне были еще практиканты: двое ребят после 5-го курса ОВИМУ Ваня Ересько и Анатолий (фамилию не помню) и двое ребят из ОМУ после четвертого курса судомехи. Я жил в каюте со средними мореходами. Пятикурсники и Беня с Кудиновым жили в отдельных каютах. Остальные трое жили в четырехместной каюте рядом с моей.
По правилам, мы должны были в сутки 4 часа работать на палубе и 4 часа заниматься, по выданной нам в училище программе. В субботу и воскресение – выходной. Но, так как на судне всегда полно работы, мы сразу же включились в трудовой ритм судна – 8 часов работы без выходных. В палубной команде, всех вместе, нас было 13 человек, не считая боцмана и плотника. И кранов на судне было ровно 13, то есть каждому по персональному крану. Кран должен был быть оббит от ржавчины, покрашен, троса протированы, и ты персонально, должен был оперировать этим краном, как ложкой в столовой. Боцман устраивал нам тренировки по выходным. На гак подвешивалось ведро с водой, а на крышке трюма обозначалось мелом 10 точек, куда в порядке нумерации, надо было поставить это пресловутое ведро. Номера шли вразброд, и ведро приходилось таскать по всей крышке. Если приносил полупустое, всё начиналось сначала. В результате мы краны освоили крепко, на всю жизнь.
Но во время этих робот с краном (мой был кормовой левого борта на 4-м трюме) я поскользнулся и упал, сильно ободрав себе правую голень. Айболит зашил, замотал, и я продолжил работать через день. Но вот через пару дней мы подошли к экватору. Пересечение экватора было яркое действо, и нас, салаг, экватора не пересекавших, крестили, как было положено от веку на российском морском флоте. Нептуном был третий помощник – Толя Недайхлеб, мы его звали Недайбог. Был он огромен, но как все большие люди добродушен. Черти, алхимик, звездочет и брадобрей, русалка – все как положено. Мастер вышел приветствовать Нептуна и свиту его, отдал рапорт и вручил "Судовую роль". Черти уже были навеселе и выкаблучивались, как и положено чертям. Женщин лапали и ставили печати с сепараторной грязью везде, куда дотянулись. Визгу было море, но, когда Раю, дневальную, кинули в бассейн и она начала тонуть, прошло с полминуты, пока до всех дошло, что это не игра, а "человек за бортом". И тут Нептун взревел и, указуя посохом, послал чертей спасать. Спасли.
За меня у Нептуна просили поблажек из-за ноги и в бассейн меня не кидали, но уж посуху поиздевались всласть – и брадобрей, и алхимик, и черти. Зелья я съел от пуза и брит был метровой тупой бритвой, и чистилище из покрышек от кранцев пролез, в грязи извалявшись по уши. Потом долго отмывался на корме. Ну и наречен был КЕФАЛЬЮ.
А вот матросик Женя Тархов был наречен со смыслом. У Дакара встретили мы рыбаков, и уговорились, обменять пару ящиков вина тропического на свежую рыбу. Спустили рабочий бот и пошли к ним. Вино они подняли на борт, а нам сыпанули в шлюпку рыбы прямо из трала, да столько, что мы сели чуть не по самый планширь. Благо, море было спокойное, и все обошлось хорошо. Шлюпку подняли на палубу и рыбу рассортировали. Там были и элитные особи: и рыбы капитан, и тунец молодой, и еще кое-что, но основную массу составляла рыба – сардинелла.
Вкусная, но костлявая до ужаса. Ели мы её долго, и, в конце концов, она всем надоела. Так вот, Женя нисколько этой рыбе по костистости не уступал, и был наречен в честь этого представителя водоплавающих.
Ну а еще поиздевались над кандеем нашим – молодой пацан, только-только из пекарской шмоньки (ШМО – школа морского обучения). Ему долго всей вахтой на мостике показывали зеленые буи на линии экватора. Он их, правда, так и не смог найти, хотя бинокль ему выдали самый-самый.
Переход был длинный. Шли мы к мысу Доброй Надежды, но прошли этот район ночью, и удалось рассмотреть только зарево огней большого города на горизонте. А дальше, чтобы не попасть в сильное Мозамбикское течение мы ушли мористее и прошли до южной оконечности Мадагаскара. После этого был переход Индийским океаном на Малаккский пролив. На траверзе мыса Игольный у нас случился приступ борьбы за свои права. Мы вдруг осознали, что все члены экипажа, работая в выходные, зарабатывают себе отгулы и оплату за них, а мы вкалываем за просто так. И пошли мы к старпому, качать права. Чиф выслушал нас и, усмехнувшись, поинтересовался, в каких рамках мы оцениваем свою справедливость. Мы оценили в неделю и, о чудо, Чиф сразу же согласился. Правда, при всем притом, он как-то хитро хмыкнул и отпустил нас. Со следующего дня у нас была неделя отдыха.
Мы до одури играли в теннис в шестом трюме (рефрижераторном и поэтому пустом), а также на бильярде (качки почти не было). Мы купались в бассейне и загорали. Мы ничего не делали.
Второй день я провел у бассейна, сидя в шезлонге, и часами наблюдая за альбатросом, который пристроился нам в корму и парил над водой. Я ни разу не увидел, чтобы он взмахнул крыльями. Иногда он скользил почти у самой воды и хватал рыбу, которую поднимало судно своим винтом – бурлящий след от винта тянулся далеко за кормой. Красивая птица в полете.
В Индийском океане мы стали собирать много летучей рыбы на палубе. Судно было загружено под завязку, и осадка была большая – 9 метров, так что надводный борт был не высок. Ночью рыба шла на свет палубной подсветки и поутру, мы собирали до двух вёдер вкусной жирной рыбы. Относили на камбуз, и обычно на обед была жареная рыба, как доп. паек. Дневальная Рая все время бурчала на Витю Некрасова: «Вот, кормишь тебя, кормишь, а толку никакого. Тощий как глиста. Вот посмотри на Никитюка!!! Чуть-чуть поел и сразу всем видно, а ты…!» Виктор действительно потреблял много, приговаривая – «поработали на славу, можно и поесть!» Потом бездействие стало тяготить, и на четвертый день я вышел на работу. Только Витя Некрасов досидел свою неделю до конца. Ну, он всегда был "сам себе лисопед" и чем-то своим занят. Я, правда, тоже был занят, но в основном по вечерам. Я стал усиленно заниматься навигационной астрономией. Мы уже достаточно поработали с МАЕ и МТС, а также ТВА в училище. (МАЕ – морской астрономический ежегодник. МТС – математические таблицы, ТВА – таблицы высот и азимутов светил.) Я начал тренироваться в приемах работы с секстаном. В этом искусстве мне много передал второй помощник Валера Гитченко, тоже выпускник ОВИМУ. Поначалу я работал только с Солнцем и, когда мои наблюдения и расчеты стали более-менее соответствовать истинному месту судна, я стал переходить к работе со звездами. Выбор объектов наблюдения не всегда был оправдан из-за погоды. Тучи скрывали нужные звезды, и приходилось брать то, что было видно, а уж потом разыскивать звезды по Звездному глобусу. Для меня это было очень интересно и увлекательно. В своей юношеской самонадеянности я ставил свои точки на карту и порой замечал, что моя точка стерта, а примерно в том же месте стоит другая. Чаще всего это были точки капитана. И вот однажды, когда я производил расчёты в рубке, ко мне подошел капитан и, заметив, что я работаю с ТВА, спросил: "Вчера вы работали с ВАС. Почему сегодня с ТВА?" Сам он работал с МТС, где расчеты велись по логарифмам, пользуясь могучей формулой синусов. Кропотливая, требующая большого внимания работа. Я ответил, что хочу иметь навык работы со всеми доступными способами расчетов. Тогда он посоветовал выбрать один, наиболее приемлемый для меня способ и совершенствоваться именно на нем. Я последовал совету и выбрал для себя таблицы ВАС (Высоты и Азимуты светил). Во-первых, ошибку было видно при первой же выборке, ну и сами таблицы были удобнее. К концу практики у меня была наработана толстая тетрадь астрономических наблюдений и, мастер дал указание, принимать мои точки к счислению. Я был горд. Мою тетрадь капитан заверил своей подписью и судовой печатью. На кафедре астрономии эта тетрадь была принята, и мне поставили зачет. Правда, на судне мне дали кличку Гуслейгуслея.