Сергей Михеев – Дорога в море (страница 14)

Навигацию нам читал Герман Григорьевич Ермолаев. Причем читал на английском языке по написанному им же курсу. Потом он этот курс читал в Морской Академии в Александрии в Египте, а на нас он начал первые прогоны. Конечно, там сплошная математика, но все пояснения идут на английском и, как-то так получилось, что Ермолаев остановил взгляд на мне, молча вопрошая, понял ли я его. Я кивнул, что понял. Он пошел дальше и опять на меня. Я снова кивнул. И пошло и поехало. На перемене ко мне подошли и убедительно попросили больше «не трясти башкой», т. к. все остальные не догоняли в этом темпе. И я стал делать вид, что не вижу вопросов Ермолаева. Видать, он понял и снизил темп подачи материала. Конечно, в ход пошли обычные учебники на русском, чтобы дополнить математические выкладки Г.Г. Лабораторные занятия по навигации включали проработку маршрутов по лоциям и другим пособиям, их корректуру, прокладку маршрута на картах и расчеты по прохождению опасных мест и прочее.

Как-то раз, по окончании занятий, старшина Рипинский собирал инструмент для сдачи лаборантам. Собрали всё, но вот по циркулям не хватало одного, и Анатолий грозно воззвал к толпе, мол, какой еще гад заныкал инструмент? Все шарят взглядами по столам, и потом до всех медленно доходит – а ты-то чем размахиваешь в воздухе? Это и был искомый циркуль. Поржали и пошли они, солнцем палимы, повторяя…

Магнитно-компасное дело читал нам Демин Сергей Иванович. Вообще-то, был еще один Демин А.П., но на кафедре астрономии, знаменитый автор таблиц ТИПС – 56 (Таблицы истинных пеленгов светил). Был даже шуточный диалог.

Библиотека.

Библиотекарша курсанту: "Вам что?"

Курсант отвечет: “ВАС (таблица "Высоты и Азимуты светил")”

Библиотекарша: “Ну и ТИПС!”

Магнитно-компасное дело – один из старейших предметов в обучении штурманов. К нему приложили свои таланты и Пуассон, и Лагранж, и Смит, и Томсон, наши – капраз Де Калонг И.П., и адмирал-академик Крылов А.Н. Про Колонга говорили, что он считал, что корабли строятся исключительно для уничтожения девиации магнитных компасов, и был изобретателем специального прибора – дефлектора Колонга.

Это был и есть до сих пор основной независимый указатель, по которому держат курс даже при полном обесточивании судна, когда не работает ничего. Это актуально и сейчас, несмотря ни на какие технические прибабахи. А тогда это была основа основ, и преподавали эту дисциплину со всей серьезностью. Изучение свойств магнитного поля Земли, изучение типов и конструктивных особенностей магнитных компасов, изучение методов определения и уничтожения девиации и расчета поправок магнитного компаса – все это вкладывалось в наши головы серьезно и настойчиво. Пользовался популярностью даже рассказ Соболева Л.С. "Бальтозаровы нули".

Как я говорил раньше, Сергей Иванович Демин был из той когорты преподавателей, у которых даже стол понимал, о чем идет речь.

Практические же занятия проходили в зале магнитных компасов в главном корпусе на третьем этаже. Там, в тишине и покое, стояли нактоузы с магнитными компасами. Было их штук 10–12 и поначалу мы работали с ними парами, но на зачет каждый работал сам, без напарника, заданным способом, которых было несколько и все надо было знать на ять.

Я сдавал зачет Демину С.И. один, потому что вышел из госпиталя уже после зачётной сессии.

Мне был дан способ Эри, и я, в общем, все сделал правильно: и таблицу, и график вычертил четко, но… В самом начале работы не закрепил должным образом трубу крепления магнитов внутри нактоуза, за что и получил лишь четыре балла.

На военке мы доросли до тактики и торпедной стрельбы. Из нас готовили подводников, а конкретно командиров БЧ 1/4 – командиров штурманской боевой части и боевой части связи. Вот и учили нас, как надо выходить в атаку и стрелять торпедами по врагу. Занимался этим капитан 3 ранга Абарбарчук. Училищное прозвище было дано ему "Собакоголовый павиан". Шеи у него не было и казалось, что уши у него лежали на погонах. Чтобы оглянуться ему приходилось поворачиваться всем корпусом, что очень затрудняло общение и, наверное, поэтому он был зол на всё и на всех. Всегда. Но дело свое он знал и гонял нас, что называется, "и в хвост, и в гриву", пресекая все попытки воспользоваться шпаргалками и подсказками при решении торпедного треугольника. Он же стал причиной моего попадания в госпиталь на два месяца.

29 декабря 1969 года я заступил на вахту дневальным по офицерскому входу в корпус «А». Пост двухсменный и только дневной, так как на ночь этот вход закрывался. Поэтому дневальные этого поста обычно ночевали в роте, а с утра заступали на свое место. Но в этот день дежурным по училищу заступил каптри Абарбарчук. И объявил он при разводе, что весь личный состав наряда учебных корпусов должен постоянно быть в дежурке в корпусе "А".

Мест для ночевки в дежурке корпуса на всех не хватало, и нашему наряду приходилось ночевать в роте. Увы!

После развода Борька Воронов и я решили, что до 23:00 мы все же можем позволить себе распорядиться своим временем. Я пошел к своей девушке. Когда в 22:30 я появился в роте, меня тут же предупредили, что Павиан нас искал и велел прибыть пред очи ясные, как только – так сразу. Бориса я обнаружил в кубрике в нетранспортабельном состоянии, так что тащить это тело туда было равносильно самоубийству.

Я заскочил в 18-А роту к Олегу и попросил его организовать мне алиби. Олежка заверил, что вся рота грудью встанет на защиту, и благословил "на смерть идущего".

Абарбарчук сидел не в дежурке, где положено, а в своем кабинете тактики. Кратко и образно он напомнил мне Устав в части исполнения приказов командира и обязанностей вахтенной службы, после чего заявил, что готов закрыть глаза на наше вопиющее нарушение Устава, если мы к утру посыплем песком все дорожки двора Главного корпуса. При этом он, Абарбарчук, не хочет знать, где находится и что делает мой напарник. Но если дневальный по двору будет мне помогать, то наказаны будут все, и дневальный тоже.

"Делать нечего, портвейн он проспорил!" И пошел я на хоздвор за тачкой, кайлом и лопатой. Песок смерзся в камень, и долбить его было непросто. Дневальный, было, сунулся мне помочь, но я погнал его, наказав не кемарить, а бдеть, ведь Абарбарчук мог подкрасться в любой момент. Что, собственно, и было замечено несколько раз.

Часам к шести я управился с заданием и, согнав какого-то салагу с койки, прилег хоть немного поспать. Заснул сразу же каменным сном, и в 07:30 меня еле растолкали. В 08:00 двери были открыты, и я заступил на пост. Хмурый Борька пришел часов в 11 и принес мне пару бутербродов. Он заступил на свежий воздух, а я отправился досыпать.

И все вроде прошло, и Новый год отгуляли, а 3 января 1970 года я слег с температурой под 39 в нашу медсанчасть. Настоял на этом Сашка Самбольский. Оттуда меня отправили в госпиталь на Пятой станции Черноморской дороги. Там меня почти месяц держали в диагностике, все не могли определить, что же со мной творится. Навестил меня Толик Рипинский и поведал, что подходит зачетная сессия, закинул мне пару учебников и конспектов, чтобы я малость нагнал в учебе. Я, вроде бы чувствовал себя нормально, и начал ныть у завотделением, что, мол, уж сессия близится, а толку то и нет, и что меня надо бы выпустить. И меня выпустили. Я за неделю сдал все зачеты. Я даже умудрился с помощью друзей из политеха сдать курсовой по термеху – расчет и чертеж редуктора. Ребята мне его начертили за вечер по моей записке, попутно исправив пару ошибок. Это, все же, был их хлеб, по определению.

Препод долго вертел чертеж и даже, по-моему, обнюхал его, после чего вопросил: "Кто чертил?" Я забожился жуткой клятвой, что чертил это собственноручно, но он не поверил. Я, говорит, знаю всех, кто кормится вокруг этого курсового, но что-то не узнаю руку. Еще бы. Ребята предлагали выполнить его в туши. Им так было проще. Но уж тогда мне бы точно его не зачли. По теоретической части я знал все, но все же, получил трояк. Все потому, что защищался не в срок, и препода не колыхало, что я болел.

Но после этого зачета я опять загремел в медсанчасть с температурой за 39. Меня опять на себе отволок Саня Самбольский. На этот раз на скорой прибыла старенькая фельдшерица, посмотрела на меня и сказала, ласково так: "Ну-ка, сынок, повернись-ка на левый бочек". Я попробовал повернуться и взвыл. Больно было очень. Бабулька покачала головой и сказала: "Ну, все ясно. Почки!" И повезли меня туда же, но уже сразу в урологию, минуя все диагностики. Там меня сходу посадили на бессолевую диету, просветили всяко, и через день, лечащий врач на обходе, глядя в мой снимок, изрек, что во мне куча камней, что мне надо поехать в Трускавец на воды, где из меня повыведут тачку шлака, и что жить я буду, но с трудом. Весь день и всю ночь я маялся думами, что это академка, что я отстану от своих и, даже если закончу вышку, работать в море мне не дадут – медкомиссию мне не пройти. Впору было поседеть. А на утро, веселый и чем-то довольный Айболит, подошел ко мне и поинтересовался, как я себя ощущаю. Я буркнул, что мол, нашел, у кого спрашивать. И тут он мне поведал, что вчера посмотрел не мой снимок, что камней во мне нет, а есть банальное воспаление околопочечных тканей, которые он, Айболит, изведет за неделю. Хандру как рукой сняло и первое, что я испросил – перевести меня на обычную диету, ибо несолоно нахлебался уже. Все так и произошло. Через неделю я отбыл к себе в роту.