Сергей Мельников – Отцы и матери (страница 9)

«Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша…» — мурлычет хозяйка под нос. Она жарит любимому картошку — Петенька обожает жареную! Отбивные дымятся на другой сковороде, запах изумительный — благодаря новым специям, свекровь посоветовала. Только бы Петенька пришел вовремя. Сегодня среда — а, значит, всего две пары в вечернем институте. Только бы нигде не задержался по дороге. Ровно нарезанные кусочки картошки обретают золотисто-румяную корочку по бокам, масло шипит, брызги летят в стороны и — на оголенную руку, чуть выше запястья.

— Ай, — взвизгивает Ксюша и подставляет под холодную струю обожженное место. Резкий звонок телефона отвлекает:

— Да, милый, да… — Ксюша молчит пару минут и взрывается: — Ну какой еще Лёша, ведь мы тебя ждем! Ну и что, что одноклассник! А я? А мы? А картошка с мясом?

В телефоне гудки… Ксюша набирает номер: «Аппарат вызываемого абонента вне зоны действия!». По щекам — черные струйки, вкус крови во рту, до хруста в челюсти ходят желваки на скулах. И сильный запах гари до противного…

— Блин! — кричит Ксюша, бежит на лестничную площадку и открывает мусоропровод. Прижимается ухом к холоду стояка и слушает грохот падения испорченного ужина вместе со сковородкой с антипригарным тефлоновым покрытием — слушает, слушает, с девятого этажа до первого…

Детский крик прерывает разыгравшееся чувство мести…

Павлуша лежит на полу, как могла она его оставить!

Ребенок плачет, ничем не успокоить, началась рвота… Тревога нарастает, Ксюша набирает 112, дальше как в тумане: вой сирены, белые халаты, бесконечные коридоры… Муж так и не перезвонил… Да плевать, ей уже всё равно, лишь бы Павлик поправился, лишь бы всё обошлось…

…Тот злосчастный вечер она провела с малышом в реанимации, проплакав до утра… «Господи, помоги, Матушка Божья, помоги, спаси, спаси сына моего, Матушка Божья, помоги, прости меня, дуру, прости. … Матушка!»…

Уже три дня они здесь, в одной палате вместе и, слава богу, страшный диагноз не подтвердился…

«Спи, мой зайчонок, усни, спи, мой родной, засыпай, мамочка любит тебя, баюшки-бай, баю-бай», — укачивает она малыша на руках, мягко целует щечки… в больнице — тихий час. Павлуша смотрит на маму и улыбается…

Халат, тапочки и всё необходимое привезли на следующий день ее родители. Павел Петрович — в командировке, у свекрови — грипп. А муж написал смс через сутки: извини, забухал, телефон сдох, заночевал у Лёшки, от него — на работу, а вы где?

Мы-то где? Мы-то тут, в больнице, а ты где?

Завтра, завтра, ой, послезавтра — обещал, да так и не приехал! То голова у него болит, то работы много, институт, зачеты, экзамен, а тут ехать — за Кудыкину Гору! Но ей уже всё равно, какая разница — у Лёшки он ночевал или у Ленки… Она не хочет думать об этом. Лишь бы ее кроха поскорее выздоровел, маленький, прости, прости… Оказывается, можно спокойно жить без пухлой косметички, без вычурной бижутерии, золота и макияжа. Теперь ей нужна лишь расческа, мыло, зубная щетка… ну еще полотенце, халат и тапочки…

Да, главное — исчезло чувство зависти к точеным телам вероятных любовниц… начисто! Какая разница — Ленка или Любка? Ей всё равно… Она улыбается малышу: он спит и улыбается во сне. И она вздыхает и улыбается тому, что он улыбается…

Юлия Великанова

Букет с ягодами

Я помню букет, который мама принесла однажды утром. Из полевых цветов. Красивый получился. Хотя ни в какие поля она не ходила. По дорожкам вдоль дачных участков нарвала. Наверное, погода стояла тогда хорошая. В целом август не очень выдался, это запомнилось. Уж точно не купальный. Но ясный. Небо повыше, чем сейчас, в конце октября. Кстати, необычно тепло сейчас. И сыро.

Пора уже сосчитать — то, что по осени считают…

Помню, как в том же августе мама носилась по дачной избе в несусветную рань и кричала что-то немыслимое. И тогда мы снова садились в машину, отправлялись в город. Новый врач всё в тех же декорациях давал новые предписания, вернее, немного уточнял прежние.

Самое ужасное — пропустить нужный момент, опоздать, позволить болезни разгуляться. Труднее всего — монотонное: контролировать, день за днем наблюдать и ждать, надеясь. Самое удерживающее на земле — помнить, что всё это не мама, это ее болезнь. Самое главное — всей своей впечатлительностью не воображать, что делают внутри организма большие дозировки лекарств. В какую тьму они временно погружают, чтобы был шанс снова вернуться к свету.

И никогда не забывать, что мама — она, а я дочь. И все перемены мест и ролей — временны.

А врачи в госучреждении преследуют целый комплекс сложных задач, и лечение пациента тут далеко не на первом месте. У платных частных докторов цели другие. Но с ними у меня хотя бы одна есть задача общая — вылечить окончательно. Вывести из затянувшегося пограничного. Наобщались вдоволь с первыми — и всё же отправились ко вторым…

Любовь… Нет сомнений в искренней материнской любви. Она проявляла себя ежедневно, поступками и словами. Всё, что она когда-либо умела, могла и давала миру… Особая сила, которую трудно описать простыми словами. Страшная сила. Хочется тут рассказать какую-то историю. Вспомнить что-то. Еще подумаю…

Многое надо было иначе. История не знает сослагательного наклонения. Прожили и выжили. Теперь уже и мои дети выросли-растут на нашей даче. Всякое за лета бывало: и трансформатор однажды неделю чинили в августе. А у нас грудничок. Мы не уезжали. Совершали подвиги. Таз для купания поутру. Ежевечерняя ванночка согретой на газу воды. И газ на плите из баллона, никаких тебе современных газовых котлов… А старшая малышка полугодовалая гугукала себе в манеже, «летала» на пузике — руки-ноги врозь — вся из улыбок, трескала яблоко печеное и отварной кабачок.

Я — полгода мама, мама — полгода бабушка. Первые шаги, новый опыт, начало нередко приносят сильный всплеск энергии и надежды. Многое еще впереди.

Да и сейчас поздоровевшая мама увлечена перспективой продления активной жизни в «Московском долголетии», раз в неделю продолжает работать, преподает.

Любовь… У родителей она выражалась особым образом. Было ли у кого иначе? В семье по линии матери — сплошь женщины, мужчины как бы не в счет. Любящие матери контролировали, спорили, критиковали, повышали голос. Пусть. Холод отчуждения всяко хуже — от тебя отказываются-отвергают: какая-то ты не такая. Не угодила. Надо бы иначе. Однако как именно надо — не говорили никогда. Знай, что так неправильно. А надо правильно. Хорошие девочки так не делают и не живут. Всё. Дальше сама.

Иногда память возвращает яркие моменты из прошлого, особенно те, что запечатлелись навсегда. Детали-нюансы стерлись, остались общие впечатления. Что же из этого самое-самое?..

Материнская любовь бабушки заключалась в том, чтобы в многолетнюю ремиссию ничего никому не рассказывать о юношеской болезни дочери. И вообще молчать обо всех невзгодах, сохраняя иллюзию благополучия в семье. Страх и боль прятать и скрывать, гнев подавлять. Сильные личности и не на то способны…

У моей мамы есть несколько слов, которые она повторяет как недомантру: «Ты только не переживай сильно, не надо расстраиваться…». Ни одно произнесенное «успокойся» ни разу никого не успокоило.

«…Мам, ты только не волнуйся…»

Любовь… Работать надо было, зарабатывать, выживать. В 1986 мама уехала переводчиком к геологам, в Северную Африку. Заработала. Ставший бывшим муж и заработки по разводному суду отобрал. В 90-е растила меня в одиночку, и мы жили не так, как большинство. Это я уже позже поняла. Потому что мама работала за троих, а еще шила, вязала, дом вела, всё спорилось. Собирала гостей по праздникам. Лавки ставили вдоль столов сдвинутых. Всех накормить вдоволь. По-другому не бывало.

Ели сытно, одевались в комиссионках (больше было негде до поры), ездили отдыхать в заморские страны. В Тунисе — опять Северная Африка — что-то важное в маме сломалось, под жарким солнцем. Короткая яркая вспышка быстро опрокинула во тьму, и надолго…

Любовь… Ну, гордости за меня есть немного. Что детей родила и вырастила. Что стихи пишу. Когда-то давно мама мне сказала: «Ты еще будешь читать со сцены, а мы тебе рукоплескать из зала». Это получилось.

Сцена… Экран… Бабушка больше всего на свете любила кинематограф. Отечественный. Преподавала его всю жизнь. Им жила, студентами. И многократными просмотрами фильмов учебной программы. Лучших советских фильмов. Весь Эйзенштейн, весь Пудовкин и весь Довженко — всех троих точно видала и слыхала вживую! Училась у Герасимова и Макаровой, у Бондарчука. Писала о Матвееве, с Ростоцким и Меньшиковой дружили домами-семьями… «Чапаев», «Летят журавли», «Тихий Дон» и «Война и мир» … «Сорок первый» и «Гори, гори, моя звезда», «Девять дней одного года» и «Плюмбум…» с «Белым Бимом…» и «Чучелом». Михалков, который до «Вокзала для двоих» (включительно). Это самая скудная выборка.

И был среди них особый фильм. Ни на что не похожий. «Романс о влюбленных». Фильм-песня. Поэзия (всё белым стихом), много неземной музыки Александра Градского, полетность, ветер, солнце, цвет. И полевые цветы… Подобная любовь, как у героев, шекспировская, в реальной жизни не сбывается (может, оно и к лучшему). Вторая серия решена в ч/б. А бабушка вот что говорила, помню: «Андрону (Кончаловскому) нужно было показать, какая она некрасивая, нелюбимая — жена героя Евгения Киндинова, какая она земная — в противоположность летящей Кореневой, и он велел костюмерам обмотать чем-то стройные ноги Ирины Купченко — чтобы стали как столбы в невозможных серых рейтузах…» Какие уж тут цветы полевые?! Кака уж тут любовь?.. Фильм о людях в Любви, в раю, и о тех же людях, из рая изгнанных, Любви лишенных…