Сергей Мельников – Отцы и матери (страница 11)

«Наша Шорега! — задержала внимание Правдина Афанасьевна. — Она с радостью несет родниковые воды в Двиницу, та в Сухону, дальше в Северную Двину и в Белое море. Вон и мы, как маленькие капли путешествуем по белу свету и нет силы вернуться к родимому истоку!»

— Расскажите, как раньше жили? — прервала молчание Жанна.

Правдина Афанасьевна невольно вздрогнула, приостановилась, поправила платок. Лукаво подмигнула невестке:

— Жили-то? А жили как все — бедно да дружно! Вот сейчас в Наумовское шагаем — это моя боль и радость. — Старушка съежилась, будто подул ледяной, пронизывающий ветер. — Ребенком отец увез в город, а сердце-то здесь оставил. Сколько лет минуло, а рана не рубцуется.

— Если тяжело вспоминать, тогда не надо.

— Тяжело?! — выдохнула Правдина Афанасьевна. — Да хоть бы и тяжело, легко-то даже в сказках не бывает, не то, что в жизни. Мне-то еще повезло, я единственный ребенок. Какой кусок хлеба доставался, делить не с кем. А вот через два дома от нас жил брат отца, дядя Миша, у него семеро сорванцов… с младшим я особо сдружилась.

— Мам, может не надо, — усомнился сын.

— Ой, что ты? Если молча шагать, дорога верст на семь длинней покажется, а с разговорами не заметим, как до места доберемся. — Мать осторожно, будто боясь что-то разбить, переложила сумку в другую руку. — Наша деревня в устье Шореги на взгорке разлеглась, ее издали видать. Говаривали, будто она самое высокое место в области. Точно не знаю, врать не стану. Но то, что там дышится во всю грудь, это есть. До сих пор жалею, что раньше не вернулась.

— А почему уехали?

— Как почему? С войны мало кто воротился. Жизнь в деревне во все времена не хлеб с маслом, а после разрухи и того пуще. Отец после плена мало что рассказывал. Понятно, концлагерь — мерзкое место! Как-то раз заговорил: «Представляешь?! Там каждый день пленных расстреливали. Когда дошла моя очередь, мысленно простился со всеми вами и с жизнью, вышел из барака. Конвоиры торопили, но каждый шаг давался с огромным трудом, ноги отяжелели, не хотели слушаться, перед глазами встал образ Сергея — того подростка, которого поддерживал, как мог, делился последними крохами. Но вот уберечь не смог: парень умер, не выдержав издевательств, голода и холода. Конвоиры уже подвели к месту казни… вдруг сзади раздался взрыв. Испуганные солдаты развернули обратно в барак. Вскоре за стенами барака раздалась беспорядочная стрельба, заглушающая крики. Когда всё прекратилось, тишина, казалось, оглушила нас. Дверь распахнулась, на пороге стоял русский солдат: „Товарищи, выходите!“ Мы не верили своим глазам и ушам: русский солдат, русская речь! Все оцепенели, не могли поверить в чудо освобождения».

Правдина Афанасьевна перевела дух.

— Во время войны и мне казалось, что мир уже никогда не будет прежним. Отец вернулся в июле сорок пятого. В колхозе работать не смог, все силы оставил в концлагере. Дом продали, уехали в город… Мне до сих пор жалко родного угла, всю жизнь хотела выкупить, но не получалось.

— А теперь? — подала голос невестка.

— Теперь я иду домой, — горделиво подняла головушку свекровь. — Мама умерла рано, отец снова женился, виделись редко. Перед смертью позвал к себе, подал сберкнижку: «Выкупи наш дом, его еще твой дед строил». Отец знал о моей тоске.

Однако дом не продали, там жили старики. Пришлось терпеливо ждать, а потом их детей уговаривать. Сейчас всё в порядке, можно ремонтом заниматься. Сыночек, поможешь?

— Так и я чем могу — помогу, — улыбнулась Жанна.

Дорога, виляя между небольшими деревнями, завела в перелесок. Птицы щебетали на разные голоса. На обочине в невысокой траве, пугливо прижав длинные уши к спине, сидел зайчонок. Чтоб не спугнуть зверка, прошли мимо него молча. Белогрудая сорока сидела на повисшей ветке березы и громко стрекотала. Лес расступился, и Правдина Афанасьевна махнула рукой:

— Вон моя деревня, вон мой дом родной.

Миновали еще одну деревню, в середине которой дорога делилась на две, свернули влево. Спустились к Шореге, прошли по висящему на тросах деревянном мосту. Северный берег более пологий, на взгорке их ждало Наумовское!

— Хорошо-то как! — вздохнул полной грудью Максим.

— Да уж не зря сказано: «родная земля силу придает, чужая отбирает», — вспомнила пословицу Правдина Афанасьевна. — Зря отец нас в город увез. Маму потеряли… Прокормились бы — здесь и огород, и грибы-ягоды… Помню, весной, как только снег сходил, жители выходили в поле собирать оставшуюся в земле картошку. Из нее лепешки пекли. В жизни ничего вкуснее не ела этих лепешек.

В деревне три дома слева от дороги и четыре справа. Пришлось пробираться узкой тропой.

— Мой дом, — осипло проговорила Правдина Афанасьевна, голос перехватило.

Дом выглядел неухоженным: бревна от времени почернели, краска на оконных рамах потрескалась, труба наполовину раскрошилась. На крыше сарая, вплотную примыкавшего к дому, рубероид сорвало ветром. Забор упал. Понятно, что здесь давно никто не жил. Но Правдину Афанасьевну волновало не это. Она наконец-то входила хозяйкой в тот дом, где родилась, где счастливо жила ее семья…

Старушка перекрестилась, поклонилась в пояс:

— Здравствуй, дом родной! Всю жизнь ждала эту светлую минуточку.

Сыну стало как-то неловко, он заторопил мать:

— Давай зайдем, что тут стоять?!

— Возьми ключ, отворяй дверь! — Мать достала из кармана плаща ключ.

Поднявшись по обшарпанным ступеням крыльца, Максим отпер замок, открыл дверь, другую. За ним вошли женщины. На крохотной кухне у переборки стоял старинный кухонный стол, рядом такого же возраста стул. Слева — русская печь, справа — перегородка в комнату. Жанна огляделась:

— Дом небольшой, а работы предстоит много.

— Ничего, вместе всё осилим! — обнял ее Максим.

— Сынок… — Мать обессиленно опустилась на стул.

— Да, мама?

— Выйди на сарай, поднимись на чердак, там у печной трубы справа проломленная доска, достань оттуда чугунок.

— Мам, а что там — золото? — приподнял брови Максим.

— Чистейшее! — загадочно улыбнулась мать.

— И ты думаешь, оно там? — указал пальцем на потолок сын.

— Хочу надеяться, что его никто не тронул. Иди уже!

Максим с Жанной вышли. Минуты тянулись невыносимо долго. Старушка не находила места: то нервно садилась на стул, то нетерпеливо вскакивала, то опять присаживалась и прислушивалась. «Интересно, что там происходит?» Сверху слышались неторопливые шаги по скрипучим половицам, — значит, сын на чердаке. Потом донеслось какое-то шуршание: видно, ищет проломленную доску. Какое-то время сверху не доносилось ни звука. «Наверно, не нашел… — Правдина Афанасьевна скрестила руки на груди, тяжело вздохнула: — Ничего не поделаешь, здесь сорок лет жили чужие люди…»

Половицы снова заскрипели, и через мгновение распахнулась дверь. В руках Максим держал небольшой старинный чугунок с отколотым верхом. Тот самый!

— Давай сюда! — Мать торопливо выхватила чугунок, вытащила из него холщовую тряпицу и замерла.

— Мам, ну что ты? Давай разворачивай! Клад сохранился? Там золото?

— Может, там драгоценности? — не сдержалась невестка.

— Да, самые дорогие в мире драгоценности.

Правдина Афанасьевна развернула тряпицу. На ее коленях оказались крупные осколки стеклянной вазы.

Сын и невестка одновременно ахнули:

— Осколки вазы?! Зачем они здесь?

Правдина Афанасьевна отложила осколки на стол, бережно достала из сумки сверток, аккуратно разорвала бумагу. Максим с Жанной увидели изящную стеклянную вазу-сахарницу на тонкой ножке.

— Начинаем обустраиваться в доме с вазы? — не понимал, что происходит, сын.

— В войну настоящего чая не было, покупали в магазине сушеную грушу, запрессованную в брикеты, и заваривали. Нам с Гришей (я рассказывала, это сын папиного брата) безумно нравилось жевать эту вкусную заварку. Она обычно лежала вот здесь, на полатях, — Мать подняла руку и показала, где раньше были полати. — Рядом сахарница стояла, ее отец еще до войны матери в подарок из города привез. Гриша вставал на четвереньки, я забиралась ему на спину, дотянувшись до полатей, доставала заварку. Отрезали ножом небольшой кусочек, потом я снова вставала на спину брата и возвращала брикет на место. В тот злополучный день Гриша пришел, как обычно, днем. Мы попробовали достать наше лакомство, но мама, как нарочно, положила брикет ближе к стене, длины моих рук не хватало. Грише пришлось выгнуть спину дугой, чтобы поднять меня как можно выше. Только я нащупала брикет, как дверь распахнулась и влетела взволнованная мама:

— Обедать…

От неожиданности я дернула рукой, зацепила сахарницу, та с грохотом упала на пол и разбилась. Мама на миг оторопела, потом схватила меня в охапку, утащила в комнату:

— Ах, сорванцы! Ишь, чего удумали!

Гришка убежал домой. В тот день я досыта наелась березовой каши. Получая очередную порцию, пыталась оправдаться: «Я не виновата! Вот вырасту, научусь писать, всем расскажу, что без вины наказываешь…» Столько лет прошло, а чувство, что мама со мной поступила несправедливо, не отпускает. Да, сахарницу разбила я, но не нарочно же, нам-то нужен был не сахар, а заварка. Только вот маме в этом признаться так и не смогла.

— Бабушке так ничего и не рассказала? — сделал вывод Максим.

— Не получилось. Всю жизнь мечтала: вырасту, куплю новую сахарницу, принесу маме и покаюсь… Купить-то я ее купила, на первую же зарплату, да мамы уже не было. У отца — новая жена, кому душу изливать?