Сергей Мельников – Отцы и матери (страница 7)

― Галка, скорей приходи! Баба Дуся приехала!

Евдокия Ивановна перешагнула почтенный восьмидесятый рубеж, но сдаваться еще не собиралась, хотя болезни отложили отпечаток на ее осанке и бледном, с сетью глубоких морщин, лице. Некогда высокая и статная, она уменьшилась в размерах и стала походить более на подростка. Коричневый сарафан, белая шифоновая блузочка и повязанный назад белый платочек, выдавали в ней сельскую учительницу прежней советской закалки. Жила она в совхозном доме в некогда крупном селе Поповка, в двадцати километрах от Калиновки. Работала в местной десятилетней школе, преподавала химию. Но в девяностых совхоз разорили. В поисках работы многие уехали в город. Уменьшилось количество учеников в классах, школу закрыли, а Евдокию Ивановну отправили на заслуженную пенсию. Много раз дочь звала ее к себе, но она твердо стояла на своем, мол, пока ноги ходят, буду жить одна. Ее часто навещали родные, привозили продукты, помогали с хозяйством. Она же из Поповки уже никуда не выезжала, давали знать о себе больные ноги, да и сердечко частенько пошаливало.

Снова шумно хлопнула калитка. Прибежала, запыхавшись, внучка.

― Бабулечка, как я рада тебя видеть!

Обнявшись, они вошли в дом. Быстро накрыли стол, засвистел на плите чайник. Из шкафа достали красивые, с розой на боку, чайные пары.

― Эх, самовара не хватает, ― бабушка снова улыбнулась. ― Настоящего, с дымком. Мы с Колей любили после баньки чайку с медком на травках попить.

― Я помню тот самовар, ― улыбнулась Галка. Пузатый и большой, начищенный до блеска. Я в него, как в зеркало смотрелась, и рожицы корчила. Бабуль, а где он теперь?

― На чердаке лежит. Прохудился. Его отец на ярмарке купил мне в приданое. Папа дорого за него заплатил, ― что-то вспоминая, она на миг задумалась. ― Теперь нет мастеров, такие самовары делать. А жаль, ― Евдокия Ивановна отрешенно посмотрела куда-то вдаль, перебирая в памяти что-то давнее и для нее важное.

― Бабуль, расскажи, как ты с дедушкой познакомилась, ― неожиданно попросила внучка.

― Доченька, ну что ты к бабушке пристала! Маме отдохнуть нужно, устала она.

― Ничего, Танюшка, дома отлежусь. Пожалуй, расскажу, что знаю и что родители поведали. О роде своем до седьмого колена знать нужно! Дерево без корней быстро высыхает. Кто же вам еще расскажет…

Татьяна долила чай в чашки и присела на диван, чуть поодаль от матери. Галка положила руки на стол и, упершись в них подбородком, приготовилась слушать.

― Маму отдали замуж как раз перед войной за вдовца-бригадира из соседнего села. Она говорила, что не хотела выходить за него, но ослушаться отца боялась. Тот сказал, как отрезал: «Завтра сваты придут. Готовься». Ближе к обеду они с женихом заявились. Маме сразу он не по нраву пришелся. Худой, высокий, смотрит проницательно, словно человека насквозь видит. За стол все сели, рюмочку выпили и о деле стали говорить, а их в чулан отправили, мол, идите, помилуйтесь. «Села я на мешок с рожью, он напротив присел на ящик, ― рассказывала мама. ― Молчит и смотрит внимательно. А потом к стене прислонился и заснул, то ли сделал вид, что заснул. Вот думаю и женишок, даже до свадьбы не поцеловал ни разу. Понял он тогда, что не люб мне». И выдали ее восемнадцатилетнюю дивчину за вдовца с двумя детьми. Сначала она муженька сторонилась, а потом пообвыклась, с мальчиками-погодками пяти и шести лет, поладила. И всё б ничего, а тут война началась. Вскоре назначили отца, Ивана Фомича, председателем колхоза. Взвалил он на плечи эту ношу, и все силы отдавал работе. Домой забежит глубокой ночью, поспит пару-тройку часов и снова на поля, да на ферму. Мама на сносях была, но тоже для фронта трудилась, норму выполняла. Сначала хлеба пекла и масло сливочное сбивала, а когда невмоготу стало, носки шерстяные для воинов стала вязать.

― Бедненькая, как же она выдержала и ребеночка выносила, ― посочувствовала Галка.

― Тогда все, даже дети много работали. Кто хлеб пек, кто зерно растил, кто за скотом ухаживал, ― всё для фронта и победы! Так-то, Галчонок.

Евдокия Ивановна отхлебнула остывший чай.

― Мама, подожди, я сейчас подогрею, ― Татьяна вскочила с дивана и с чайником отправилась на кухню.

― А враг рвался к Волге, ― продолжала рассказывать бабушка. ― Тут я родилась. Отец на третий день только смог меня увидеть. Забежал домой на минутку, уставший, постаревший. Обнял маму и говорит:

― Собирайся, Фрося! Фашисты под Сталинградом. Приказ поступил перегнать скот подальше от фронта. Детей собирай, с табунами пойдешь.

И пошла, а куда деваться. Мужчины все на фронте. Остались только больные и калеки. Детишек закутала, в телегу посадила и отправила вместе с другими детьми к стойбищу, а меня к груди привязала и с табунщиками по степи скот погнала. Как немцев прогнали с нашей земли, мы вернулись домой.

После войны отца перевели в Поповку, совхоз поднимать. Мое полуголодное, босоногое детство пролетело незаметно. К пятидесятым стало жить полегче. В пятьдесят девятом я школу закончила и отец отправил меня учиться в педучилище. Братья к тому времени уже семьи свои завели. Миша работал инженером в МТС, а Виктор военным стал, и отправили его служить на Дальний Восток.

― Езжай, дочка! Образование получишь, детей учить станешь. Сейчас стране умные люди нужны.

Уехала я, а через год отца не стало. Военные годы дали о себе знать, сердечко не выдержало. После похорон мама мне сказала: «Дай Бог, тебе, Дуся, такого мужа, как твой папка!» ― и горько заплакала.

По окончанию училища я замуж выскочила. Евдокия Ивановна разулыбалась.

― Нас случай свел. Мы в общежитии с подружкой жили. Однажды суп решили сварить, а картошка закончилось.

― Дуся, ― говорит мне подруга, ― сбегай в магазин, купи картошки, а я пока воду на плиту поставлю, да овощи почищу.

На улице март, снег подтаял, но совсем не растаял. К вечеру подмораживало и становилось скользко. Купила я картошку, булку хлеба прихватила, тороплюсь в общежитие. Вдруг поскользнулась и растянулась на дорожке во весь рост. Картофелины, словно мячики, по тротуару запрыгали. Пытаюсь встать, а ноги снова расползаются. С третьей попытки на колени стала, руками об землю упираюсь и думаю, что нужно как-то выползти с этого места. Вдруг меня кто-то ловко подхватил и на ноги поставил. Гляжу, а это парень. Красивый, высокий, плечистый, он мне сразу приглянулся.

― Держись за меня, сейчас выберемся.

Я ухватилась за его руку, и только мы пару шагов сделали, как свалились оба. Лежим и хохочем.

― Место какое-то заколдованное, ― говорю ему.

А он отвечает:

― Видимо, красавица, быть нам вместе, дорожка нас связала.

Вскоре мы с Колей поженились. Он в это время строительный институт закончил. Сначала мы в Волгограде жили и по квартирам скитались, а потом мне предложили поработать в Поповке, обещали дом дать. Строили тогда для учителей. Подумали мы с Колей и согласились. В нем двоих детей нажили. Хороший у вас был отец и дедушка. Добрый и ласковый.

Окончив рассказ, она внимательно посмотрела на внучку.

― У тебя-то как дела? Что Степан? Слышала, выпивать стал?!

― Да ну его!

― Нет, внученька, и твоя вина в том есть. Народ-то не обманешь, он всё видит. Домой он не хочет идти, вот и пьет.

― Бабуль, я ведь тоже устаю. Работа у меня ответственная. А ему всё не так: то пришла не вовремя, то не так на него посмотрела, то суп пересолила… А еще ревнует постоянно. Устала от этого.

― Первое богатство ― замужество, второе ― счастливое супружество. А сохранить его не каждая умеет. Повнимательней к нему будь и подобрее. Он и потянется снова к тебе, и жизнь наладится. Да детей пора заводить. Женское счастье короткое, спохватишься, но поздно будет. А работа, она никуда не убежит.

За окном посигналила машина.

— Это за мной. Соседи. Они дочь навестили, теперь домой едут и меня довезут.

Она посмотрела на настенные часы, стрелки которых показывали четыре часа.

― Ой, Танюша, сколько у тебя времени отняла, а скоро Лександр с работы придет, а у тебя, поди, ужин еще не готов.

И уже на крыльце добавила:

― Пусть не ругается, что ужин не поспел. Скажи, что я тебя задержала.

― А ты, Галочка, Степану привет передай, и скажи, что в выходные я вас обоих жду. Дело к Степану есть и тебе найдется, ― садясь за заднее сидение машины, распорядилась она.

Татьяна Бугримова

Стела Победы

Знаю двух парней шестнадцати лет — горячих, честных, справедливых кадетов. Много бесед было проведено с ними по поводу патриотизма и любви к Родине, и на тему родителей некоторых их друзей, которые уехали за границу после начала специальной военной операции, и на тему уроков в школе «Разговоры о важном». А уж сколько сил потратил на мальчишек их главный педагог и классный руководитель «товарищ полковник» — так этого и не описать в данном рассказе! Вы бы слышали, с каким уважением они всегда произносили это обращение к нему. Конечно, в лоб о таких вещах с подростками говорить бесполезно, может случиться и явно обратный эффект, а потому всё больше старались двигаться замысловатыми дорожками и философскими рассуждениями.

И всё бы это казалось бесполезным и пустым, если бы не история, которую они однажды поведали мне за ужином.

— Сидим, мы, мама, у Андрюши на балконе, как всегда, вечером. Мирно разговариваем, обсуждаем планы. Справа на том берегу — Москва-сити. И огни, много огней. Уже смеркаться начинает. За окном красиво — летняя набережная, только недавно приведенная в идеальный порядок, неспешно прогуливающиеся по ней уставшие москвичи, компании ребят-подростков, девчонки с длинными волосами. В общем, есть чем полюбоваться с балкона, — начинает повествование мой сын Леонид, который совсем не обделен красноречием.