Сергей Мельников – Отцы и матери (страница 6)

— Да, вы говорили. Мы, кажется, это уже проработали.

Павел посмотрел на психолога.

— Нет. Не ее.

Он перевел взгляд на картину. На море.

— Знаете… Я лучше пойду.

Он не стал вызывать лифт. Поднялся пешком, считая пролеты.

Нажал на звонок.

Дверь открылась почти сразу.

Ольга Борисова

Две сестры

Марья Никифоровна, сгорбленная временем и тяжелой работой старушка семидесяти семи лет, отложив вязание, сидела возле окна в стареньком кресле. Подслеповатыми глазами она смотрела куда-то вдаль, часто вздыхала.

― Бабуль, покажи носочки. Ты их уже связала? ― на ходу выпалила Варя, забежав в дом.

― Нет, еще не закончила. Глаза устали.

― Ух, какие красивые, с полосочками!

― Для тебя вяжу.

Баба Маша улыбнулась и обняла внучку:

― Как ты быстро выросла, красавица моя! Дожить бы до твоей свадьбы.

― Бабуль, обязательно доживешь! ― Варя прижалась к ее груди.

Наступивший вечер, принес долгожданную прохладу. Бабушка Маша грузно встала с кресла.

― Пойдем, внученька, ужин готовить.

Вдруг загремела щеколда калитки. Взглянув в окно, Марья Никифоровна заулыбалась:

― Меланья проведать пришла.

Сестра, рассказав последние сельские новости, заторопилась домой:

― Кур пора кормить, да яйца собрать. Снесут несколько штук, а потом их впотьмах по всему курятнику ищу.

Закрывая за собой калитку, на ходу крикнула:

― Завтра пирожков напеку, приходите!

Нехитрый ужин прошел быстро. За чаем Варя неожиданно спросила:

― Бабуль, а почему бабушка Меланья говорит как-то странно, нараспев?

― В детстве она испугалась сильно. Не разговаривала. Лечили ее долго. С тех пор картавит.

― Бабуль, а что произошло?

Марья Никифоровна долила в чашки крепко заваренный душистый чай.

― Ну, слушай, раз напросилась. Давно это произошло, в голодные послевоенные годы. Меланье в ту пору всего четыре годочка исполнилось, а мне ― восемь. Каждый год ранней весною мы на хутор переезжали, а поздней осенью в слободу возвращались. Отец хлеб стране растил, всё время на поле пропадал. А мы, как трава придорожная, сами по себе росли. Я маме по хозяйству помогала, воду из колодца приносила, за скотом приглядывала и за Меланьей смотрела.

― Бабушка, как же ты справлялась?

― А вот так и справлялась. Не баловали тогда детей, работать много приходилось.

Марья Никифоровна отхлебнула несколько глотков горячего чая, вздохнула.

― В тот год наша семья припозднилась с переездом. Уже октябрь к концу подходил, дожди заладили, похолодало, а мы с хутора выехать не можем. Однажды отец прямо к обеду примчался:

― Нюра, собирай детей! Председатель машину дал. Разгрузим и вернемся. Утром скот погоним. Митька Петров обещался помочь.

Мама узлы собрала, нас в кабину посадили, а в кузов мешки с мукой, тыквы, всякую снедь, да вещи разные набросали. Папа на мешки уселся, и поехали мы в Калиновку.

Домой приехали к вечеру. Как машину разгрузили, мне отец говорит:

― Доченька, за старшую остаешься. За Меланьей смотри! Дверь чужому не открывай! Я соседей попросил присмотреть за вами. Мы с мамой завтра к обеду дома будем.

Закрыла я за отцом дверь на большой железный крюк, похожий на кочергу, перекусили мы с сестренкой тем, что мама нам в узелок положила, и легли спать, знамо, на улице уже стемнело. Уснули быстро, так как в дороге умаялись. Вдруг сквозь чуткий сон услышала, как щеколда калитки звякнула. Вскоре чьи-то шаги послышались возле крыльца. Вскочила с кровати, к окошку подбежала, но во дворе темно, ничего не видно. Слышу, кто-то уже в коридор проник. Разбудила я Меланью и приказала молчать. Дрожим от страха и ждем, что будет дальше. Слышу, вор с дверью возится, пытается через узкую щель чем-то крюк приподнять. Схватила я табуретку и стекло разбила. Меланье приказала к соседям бежать и помощи просить. Она худенькая, шмыгнула в образовавшейся проем в перекрестье и убежала. А он крюк приподнял и в дом вошел. Тихо так, словно на цыпочках, в зал идет, где я спряталась. Узнала его. Это тот шофер, перевозивший нас в Калиновку. А я под столом сижу тихо-тихо. Тут шум на улице поднялся, люди бегут к нашему дому.

Он назад к двери ринулся, да поздно было. Схватили его. На допросе потом признался, что «добро» ему наше приглянулось.

На хутор милиционер посыльного за отцом послал, а нас соседка к себе забрала. Вскоре папа на коне примчался. Обнял нас, слезы себе и нам вытирает. Первый раз я видела его плачущим. Рано утром председатель маму привез, а скот потом соседи вместе с Митькой Петровым перегнали. Как немного все успокоились, заметили, что Меланьюшка перестала разговаривать. Сначала думали, что время пройдет, она снова заговорит, но сестренка как в рот воды набрала. Долго ее потом лечили, папа даже в область ездил к специалистам. Слава Богу, заговорила!

― Бабуль, а что с тем шофером стало?

― Посадили его. Большой срок дали.

― А я бы его, ― Варя замолкла, пыталась придумать, что бы она с ним сделала.

― Не горячись, внученька. Надо уметь прощать. Время нелегкое было, голодное. Вот и пошел на кражу, ради своих детей. Говорят, что Пилепенковы бедствовали сильно.

― Прощать?!

― Да, Варя! Нельзя зло держать на сердце. Не от хорошей жизни фронтовик воровать пошел. Много лиха он на фронте хлебнул, много раз ранен был. От мамы слыхала, что жили они до войны в Херсоне. А как фашисты на эту землю пришли, всю его родню расстреляли, а дом сожгли. Жена с малолетним сынишкой чудом живы остались. Она к брату в Астрахань уехала за пару дней до немецкого нашествия. После войны он их там нашел. А потом его к нам в колхоз направили. Домик плохенький дали, туда он семью перевез. Вскоре у них еще два пацана народились.

― А что с его детьми стало?

― Не бросили их. Помогали всем селом, кто чем мог. Папа сразу им мешок муки отнес да тыквами поделился.

Марья Никифоровна некоторое время сидела молча, видимо, что-то вспоминала. Отодвинув чашку с остывшим чаем, вновь заговорила.

― Уехали они из села. Долго о них никто ничего не знал. Однажды к председателю родственник приехал из Астрахани. Из сумки газеты достал, прочитанные в поезде. Петрович их аккуратненько на полку положил. Как-то на досуге решил просмотреть, чем другая область живет. Развернул газету и глазам своим не поверил. На всю страницу статья об известном враче ― Викторе Ивановиче Пилепенко, сыне того шофера. И фото большое красуется. Он на отца похож. Всем селом тогда эту газету читали.

― Вот я вырасту и тоже стану врачом.

Шорох в застрехе под крышей заставил девочку вздрогнуть.

― Не пужайся, Варюшка, воробьи это. С весны у меня живут. Всполошились, видимо, что-то не поделили. А нам спать пора. Завтра на пирожки к Меланьюшке пойдем.

Ольга Борисова

Три женщины

Татьяна Николаевна услышала шум хлопнувшей калитки. «Кого это еще принесло?» ― подумала она и, вытерев о фартук руки, вышла из летней кухни.

― Танюша! ― издали послышался ласковый, до боли знакомый голос. Из-за куста сирени, буйно разросшейся у дорожки, ведущей к дому, показалась улыбающаяся мать.

― Мама, что случилось?! Как ты здесь оказалась?

― Решила вас проведать, ― улыбнулась она. ― Соседи в церковь собрались, и мне место в машине нашлось. Вот на службе постояла, а то и не помню, когда последний раз в храме была.

Не дав опомниться дочери, прижала ее к груди и поцеловала в лоб.

― Чайник на плиту ставь!

Засуетилась дочь, сотовый телефон из кармана вынула: