Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 7)

С появлением священника возобновлялась беседа, которая шла уже не первый день. Священник излагал пожелания свои и жертвователей. Благочестие, звучавшее, когда речь шла о сюжетах, сочеталось с гордыней. Признаваться в ней не подобало, но она явственно угадывалась в словах: «Хотелось бы, чтобы это был алтарь, подобного которому...» Священник не успевал договорить, а мастер уже согласно кивал головой. Потом разворачивал свои наброски. Когда заходила речь об условиях, мастер отправлял ученика погулять перед церковью. Обмакнув пальцы в чашу со святой водой и перекрестившись, ученик выходил на пустую в этот час площадь. Здесь можно было вообразить себя мастером. На каменных плитах мелком и углем — а они всегда были в карманах — набросать алтарь, каким бы он его сделал сам. Наконец в дверях церкви, переводя дыхание после трудного разговора, появлялся мастер. Он тоже обмакивал пальцы в чашу и крестился. Надевал шляпу, отправлялся к плотникам, столярам, резчикам по дереву, позолотчикам, чтобы договориться об их участии в работе. Наступал день, когда мастер появлялся в мастерской, довольный и озабоченный. Все обсуждено, оговорено, условлено: сюжеты изображений, доброта материала, сроки, оплата. Все записано на бумаге и удостоверено городским нотариусом — можно приниматься за работу.

Начиналось все с придирчивого осмотра высушенных и оструганных досок. Не пропустить бы треснувшей, чрезмерно суковатой или, не дай бог, гнилой. Дюрер привык иметь дело с металлом. Он знал, как выглядит золото и серебро холодными и расплавленными, как светится раскаленная сталь и сгорают в воздухе металлические искры, когда точишь сталь резцом. Теперь он учился разбираться в дереве. Немецкие художники чаще всего писали на липовых досках. Художнику нужно было знать, что качество доски зависит от того, на каком склоне холма — южном или северном — росла липа, подле опушки или подальше от нее, в какое время года ее срубили, из какой части ствола выпилена доска. Доски варили в воде и масле, чтобы уберечь будущую картину от разбухания.

Работа над алтарем шла долго, и пока она длилась, ученик привыкал отмывать от красок кисти мастера и подмастерьев, толочь, просеивать и замешивать мел для грунта, растирать краски. Если был понятлив и аккуратен, ему доверяли шлифовку загрунтованной доски. Он видел, как на нее — нетронуто-белую — мастер или старший из подмастерьев, затаив дыхание, переводит рисунок.

В мастерской Вольгемута Дюрер постепенно прошел все ступени создания алтарной картины, выработанные вековым опытом, научился делать подготовительный рисунок, переносить его на доску, подбирать и смешивать краски, делать подмалевок, много раз кряду прописывать картину. Он узнал, что терпения в этой работе нужно не меньше, чем в работе златокузнеца. И еще он запомнил, какие сцены чаще всего изображают на алтарях, какого святого пишут всегда безбородым, какого — бородатым, какого со львом, а какого с оленем, какие цвета подобают одеянию девы Марии и кто непременно участвует в оплакивании Христа. Сюжеты и символы были закреплены вековой традицией. Этому языку художник учился смолоду. Он весьма преуспел в рисовании. Сохранился рисунок Дюрера «Три вооруженных воина». Он сделан в том самом 1489 году, когда ученичество его подходило к концу. Любопытно поглядеть на этот рисунок рядом с похожим по сюжету рисунком Вольгемута «Пятеро вооруженных мужчин». Насколько свободнее и естественнее позы у Дюрера, насколько объемнее тела и живее лица! Как далеко вперед шагнул он по сравнению с учителем! Словом, можно сказать, что молодой Дюрер прошел в мастерской Вольгемута и нелегкий нравственный искус и хорошую профессиональную школу, познакомился с приемами и правилами ремесла, каких придерживались немецкие художники его времени, кое-что узнал о том, что изображают на своих картинах итальянцы и нидерландцы, а главное, ощутил непреодолимое желание узнать об искусстве гораздо больше.

Хотя в мастерской ему пришлось тяжело, много лет спустя, знаменитым мастером, он выразил свою благодарность Вольгемуту. Тому было уже за восемьдесят, когда Дюрер написал его портрет. Трудно сказать, сделали ли таким Вольгемута годы или он и прежде был таким, но на портрете — тонкие, плотно сжатые губы, холодные колючие глаза... Дельным этот учитель Дюрера был, добрым и душевным вряд ли.

Глава II

Три с лишним года провел Дюрер в мастерской Вольгемута — пришел в нее пятнадцатилетним подростком, ушел — восемнадцатилетним юношей под рождество 1489 года. Зима. Слишком холодное время, чтобы отправляться в странствие. Несколько месяцев он провел в родительском доме: отдыхал после нелегких лет учения. Помогал отцу. Он не разучился обращаться с инструментами ювелира. Размышлял. Одна полоса жизни кончилась, начиналась другая. Несмотря на отдых, не позволял себе перерывов — писал красками, рисовал пером. Он скорее решился бы пропустить ежедневную молитву, чем ежедневное рисование.

Автопортрет. 1493. Париж, Лувр

В эту пору Дюрер написал портреты матери и отца. Он задумал эту работу в подарок родителям, прежде всего отцу. Она была благодарностью за то, что отец не воспрепятствовал сыну стать художником. Она была доказательством, что, оставив семейную профессию для иной, сын не обманет отцовских надежд: то, что он хотел делать, он научился делать по-настоящему.

Один из двух портретов — отцовский — сохранился. Он висит теперь во Флоренции в галерее Уффици. В портрете еще чувствуется влияние Вольгемута и Плейденвурфа. Они тоже писали модель обычно до пояса в повороте в три четверти, на темном фоне. Внешние эти приметы сохранились, но характер человека раскрыт несравненно глубже, чем это прежде удавалось нюрнбергским мастерам.

Старый человек со спокойным усталым лицом задумчиво перебирает четки. У него умные глаза. Их взгляд кажется направленным вовнутрь. У него большие руки. Они сильнее и моложе лица. Мастер одет в простой костюм из красной ткани. Даже на зеленом фоне красный цвет костюма кажется приглушенным. Портрет молчалив и сдержан, как молчалив и сдержан был в жизни Дюрер-старший. Мимо этого портрета можно пройти в картинной галерее, не заметив его, как можно было пройти в Нюрнберге мимо скромного мастера Альбрехта Дюрера-старшего. Но, узнав этого человека ближе, его нельзя было забыть — спокойное достоинство, несуетность, серьезность обладают притягательной силой. Чувствуется, что художник верен натуре, что он стремился к сходству и добился его.

Портрет отца, написанный Дюрером, интересен не только потому, что это его первая живописная работа, дошедшая до нас. Это еще и сильное, искреннее, чистое выражение сыновней любви. Скромная картина обладает и художественной и нравственной ценностью. Это первая работа, которую Дюрер пометил и своеобразной монограммой: написав портрет отца, он окончательно осознал себя художником.

В 1490 году зима была холодной. Но в начале апреля установилась теплая погода, после пасхи дороги просохли. Дюрер попрощался с близкими и отправился в путь.

В «Семейной хронике» Дюрер уложил историю своих странствий в несколько коротких строк: «...послал меня мой отец путешествовать, и четыре года я не был дома, покуда отец снова меня не потребовал. И после того как я уехал в 1490 году, после пасхи, я вернулся, когда считали 1494 год после Троицы» [6].

Странствия подмастерьев, закончивших учение, были издавна в обычае у европейских ремесленников и художников. Молодой человек отправлялся в путь — нередко далекий и долгий, чтобы познакомиться с собратьями по профессии в других городах и даже странах, чтобы добавить к тому, что он знал и умел, то, что знали и умели в других мастерских, овладеть незнакомыми приемами и непривычными материалами, разведать секреты, поглядеть, где лучше, прежде чем решить, где обосноваться окончательно. И еще: молодому человеку надо перебеситься вдали от родного дома. Вслух этого, конечно, не говорили, но подразумевали.

Перед отъездом Дюрер помолился св. Тобиасу, покровителю и заступнику путешественников.

Путешествие в ту далекую пору было делом трудным и опасным, но обычным, Из города в город постоянно кочевал император со своим двором. Странствующие монахи и паломники тянулись пешком по дорогам. Верхом, окруженные надежной охраной, ехали сборщики налогов и продавцы индульгенций. Выезжали на большую дорогу рыцари — разбойники со своими бандами. Скакали гонцы — императорские, королевские, княжеские...

Из одного университетского города направлялись в другой студенты, странствующие школяры и поэты. Многие из них вообще никогда не сидели на месте — их университетом была дорога. Главными путешественниками были купцы. Скрипели колеса торговых обозов, тяжело переваливались с ухаба на ухаб кареты. С одной ярмарки на другую тянулись нищие, ковыляли калеки, брели слепые, уцепившись друг за друга, ощупывая землю палочками, поспешали ярмарочные фокусники, жонглеры, предсказатели, цирюльники, бродячие лекари. Непрерывно звоня в колокольчик, предупреждая о себе, проходили прокаженные — встречные в ужасе шарахались от них.

В пути приходилось останавливаться на постоялых дворах. Это было нелегким испытанием. О том, каковы были постоялые дворы в Германии того времени, рассказал писатель и ученый Эразм Роттердамский. Когда входишь в такой дом, сетовал он, тебя не приветствуют, а на твое приветствие едва отвечают. Хмурый хозяин молча покажет, куда привязать лошадь, если ты приехал верхом. А если прибрел пешком, вообще не удостоит тебя словечком. Нагруженный вещами, войдешь в общую комнату. А там такое общество — страх берет. Тут у всех на глазах тебе приходится стащить грязные сапоги, почиститься, переодеться; хочешь умыться, к твоим услугам таз — один на всех. Общая комната наконец наполнилась. Тогда запирают двери и затапливают печь, да так жарко, будто попал в баню. Угрюмые слуги с разбойничьими рожами накрывают на стол: с грохотом ставят деревянные тарелки, швыряют деревянные ложки, приносят вареное мясо и рыбу, разливают по глиняным кружкам дешевое вино. Не вздумай пожаловаться, что еда и питье тебе не по вкусу, обругают. Шумное застолье затягивается до полуночи. Встать из-за стола и уйти в комнату, отведенную для ночлега, нельзя. Случайные соседи боятся, что тот, кто уйдет раньше, угонит лошадь или украдет вещи других постояльцев. Деньги за ночлег полагается платить вперед. Наконец, совсем замученный, попадаешь в комнату, где тебе предстоит делить кровать с одним или двумя соседями.