Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 6)
Когда Альбрехт начал свое ученичество у Вольгемута, ему исполнилось пятнадцать лет. Впоследствии, уже пожилым человеком, оглядываясь на свое детство и отрочество, Дюрер посвятит этому времени несколько кратких строк «Семейной хроники».
«...Особенное утешение находил мой отец во мне, ибо он видел, что я был прилежен в учении. Поэтому послал меня мой отец в школу, и когда я выучился читать и писать, он взял меня из школы и стал обучать ремеслу золотых дел мастера. И когда я уже научился чисто работать, у меня появилось больше охоты к живописи, нежели к золотых дел мастерству. Я сказал об этом моему отцу, но он был не совсем доволен, так как ему было жаль потерянного времени, которое я потратил на обучение золотых дел мастерству. Все же он уступил мне, и, когда считали 1486-й год от Рождества Христова, в день святого Эндреса (св. Андрея, 30 ноября) договорился мой отец отдать меня в ученики к Михаэлю Вольгемуту с тем, чтобы я служил у него три года»[3].
В этой записи важны не только слова, важна интонация. Чувствуешь, как трудно было Альбрехту-младшему, горячо любившему и почитавшему отца, признаться ему, что он недостаточно привязан к ремеслу, в котором отец добился самостоятельности долгим и тяжким трудом. Альбрехт-младший понимал, что, пересаживаясь с одной лошади на другую, как говорят немцы, если человек внезапно меняет профессию, он на несколько лет отодвигает срок, когда сможет помогать семье. А ведь отцу уже пятьдесят девять! В те времена это был преклонный возраст.
Три года ученичества у Вольгемута Дюрер вместил в «Семейной хронике» в две короткие фразы: «В то время дал мне бог усердие, так что я хорошо учился. Но мне приходилось много терпеть от его подмастерьев»[4].
Видимо, терпеть приходилось действительно много, если это единственное, что вспомнилось ему при мысли о мастерской Вольгемута сорок лет спустя. По средневековым обычаям, учениками командовали и мастер, и жена мастера, и подмастерья. Рабочий день в мастерской продолжался тринадцать — четырнадцать часов. Работали всю неделю, с рассвета и допоздна. Тринадцать — четырнадцать часов каждый день среди подмастерьев, которые приняли юного Дюрера враждебно, — испытание нелегкое! Но в нем жила внутренняя духовная сила. Ведь мог же он, когда становилось невмоготу, рассказать отцу, что его мучают подмастерья, попросить, чтобы тот забрал его из мастерской. В таких случаях платили неустойку. Но договорились бы как-нибудь — ведь соседи. Однако, хотя Дюреру-младшему в учении пришлось несладко, этого шага он не сделал. Тут сказались и характер и обычаи времени. И учащие и учащиеся принимали как должное, что всякое учение сопряжено с муками, что всякий, кто прошел по этой тернистой дороге чуть дальше, вправе поносить, заушать, уязвлять того, кто идет за ним следом. А мастерские живописцев издавна славились любовью к розыгрышам, смешным, но часто грубым и даже жестоким.
К тому же у подмастерьев Вольгемута были основания невзлюбить новичка. Прошло время, когда мастер держал одного — двух подмастерьев. Тогда каждый подмастерье надеялся со временем стать мастером: женится на дочке патрона, унаследует его мастерскую или откроет собственную. Когда подмастерьев в одной мастерской стало много, рассчитывать на такое будущее стало труднее. Долгие годы, а то и десятилетия ждали они, пока становились мастерами, многие так и умирали в подмастерьях. Отсюда соперничество, заставлявшее недоброжелательно встречать каждого новичка. Особенно, если он выделялся способностями. Особенно, если способности эти признал и сам мастер. А Вольгемут очень рано стал поручать юному Дюреру рисунки для гравюр. К тому же его прежние ученики и помощники были пришлыми, а родной дом Дюрера стоял рядом с домом Вольгемута. У него был знаменитый крестный, на которого работал их патрон. Когда Кобергер появляется в мастерской Вольгемута, его принимают здесь с почетом, он любопытствует, что делает крестник, и иногда, не дожидаясь похвалы мастера, пылко хвалит Альбрехта сам. Слушать это обидно. И даже городские знаменитости, братья Пиркгеймеры, приветливо здороваются с молодым Дюрером. Словом, причин для ревности и зависти достаточно.
Но всего сильней досаждало окружающим острое ощущение непохожести молодого Дюрера на них. Вначале была замечена твердость его руки. Сказывалась выучка, полученная у отца. Сопротивление металла воспитало руку. Драгоценность материала приучала руку к осторожности. Он и теперь прикасался карандашом к бумаге, словно резцом к золоту — бережно, точно, уверенно. При желании можно даже попрекнуть новичка, что он не художник, а кузнец. Златокузнец, но все равно кузнец. Ему не кисти держать в руках, а молоток и клещи. Было в нем что-то такое, что вызывало в старших сотоварищах по мастерской тревогу и раздражение.
Словом, Дюреру в мастерской Вольгемута пришлось солоно.
Пройдут годы. Пора ученичества останется далеко позади. Дюрер задумает большую книгу о живописи и примется составлять к ней подробные планы. Книга, к сожалению, так и не будет написана, но планы сохранятся.
Знаменитый взрослый художник размышляет о том, как надлежит учить мальчика, будущего живописца. Он вспоминает при этом собственное отрочество и свое учение. Иногда его мысль звучит в форме вопроса: как лучше всего учить мальчика — добром, похвалой или порицанием? Будь эта книга написана, Дюрер, наверное, ответил бы так: учить добром, учить похвалой, порицанием лишь изредка, и тогда, когда это неизбежно. И он нашел бы много примеров для доказательства этому — примеров, сохранившихся в собственной памяти. Он спрашивал себя: «Как сделать, чтобы мальчик учился с охотой и учение ему не опротивело?»[5]. Видно, вспомнил вдруг, как пропадал вкус к рисованию. Твердо знаешь, что упражняться в искусстве надобно каждый день, но глаза твои вдруг затягивает серая завеса скуки и рука твоя перестает слушаться. Не поможет ли тут другое искусство? Дюрер пишет, как было бы хорошо, если бы ученик, который готовится стать художником, «отвлекался бы от учения непродолжительной игрой на музыкальных инструментах для того, чтобы согреть кровь и чтобы от чрезмерных упражнений им не овладела меланхолия».
Эти строки мог написать лишь тот, кто сам испытал на себе озноб усталости и меланхолию от чрезмерных упражнений. А музыку Дюрер любил смолоду. Один из его детских рисунков — «Мадонна с музицирующими ангелами». Юные лица музыкантов поглощены музыкой. Один из них, тот, что играет на лютне, похож на Дюрера, каким он изобразил себя на первом автопортрете. Позже он не раз будет рисовать и писать себя с разными музыкальными инструментами.
Он страдал в мастерской Вольгемута не только от «чрезмерных упражнений», он страдал от забав и развлечений, в которые хотели его втянуть.
Став взрослым, Дюрер не был постником и аскетом — не такой характер, да и не такое время. Но он не простил своему раннему окружению того, что его детскую душу подвергли непосильным соблазнам. В строках о том, как надо воспитывать будущего художника, звучит горькое сожаление о детской, не затуманенной страстями чистоте, слишком рано подвергшейся испытаниям. Надо, пишет Дюрер, «чтобы его (мальчика, который учится живописи) оберегали от женщин и он не жил бы вместе с ними, чтобы он не видел их и не прикасался бы к ним и остерегался бы всего нечистого. Ничто так не ослабляет ум, как нечистота».
И, наконец, размышляя о том, сколько ему пришлось всю жизнь трудиться, чтобы пополнить свои знания, Дюрер написал так: «Надо, чтобы он умел хорошо читать и писать и знал бы латынь, чтобы понимать все написанное». Как было бы превосходно, если бы ученик в мастерской живописца не только изучал свое искусство, но продолжал учение по книгам, становился образованным человеком. Несмотря на краткость этих записей, мы слышим голос того, кто писал. А в нем звучит не только мечта о радостном, чистом, окрашенном музыкой отрочестве будущего художника, но и острое сожаление, что собственное было не таким. В записях Дюрера — терпкий привкус горечи, которой было много в его ученические годы.
Чему же все-таки мог научиться юный Дюрер в мастерской Вольгемута? Всему, чем занималась мастерская. Главнейшим ее делом были алтари для церквей, богатых патрицианских домов и рисунки для гравюр на дереве, пользовавшихся в то время большой популярностью.
Работе над алтарем предшествовали долгие приготовления. Мастер в сопровождении ученика, который пес бумагу и измерительные инструменты, посещал, и не один день кряду, церковь, где надлежало стоять алтарю. Сняв шляпу, благочестиво преклоняя колено перед изображениями святых, он медленно проходил по церкви, вглядываясь в ее внутреннее строение и убранство. Они складывались десятилетиями, а во многих церквах — веками. Мысленно мастер решал сложную задачу: как сделать, чтобы будущий алтарь, но пришел в противоречие с резными и живописными изображениями, которые украшают церковь, но чтобы, боже избави, он и не затерялся среди них — это показалось бы обидным общине, заказывающей алтарь, или донаторам — богатым людям, на чьи средства он будет сооружен. Еще и еще раз медленно проходил мастер по церкви, примечая и запоминая все. Как ложатся тени от колонн на то место, где стоять алтарю, как падают красные, синие, золотые снопы света, проникающие сквозь витражи, как будет выглядеть позолота резных фигур в этом свете, окрашенном цветными стеклами, к которому примешивается свет множества свечей.