Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 8)
Альбрехт Дюрер-старший не зря тревожился, когда отпускал сына в дальнюю дорогу. Смолоду он сам проделал немалый путь. Предстоящее странствие сына страшило его. Может быть, сын также не вернется в отчий край, как не вернулся когда-то он. А если и вернется, свидятся ли они — он, отец, уже стар...
Дорога, которую выбрал Дюрер, покинув отчий дом, нам неизвестна. Предполагают, что он отправился на северо-запад и побывал во Франкфурте-на-Майне. Может быть, добрался до Нидерландов. Но это лишь догадки. От его первого путешествия не осталось ни дневника, ни писем. До нас, по счастью, дошло несколько рисунков этой поры, и среди них главный — автопортрет, нарисованный пером.
С листа смотрит в упор юноша с такими пристальными, такими проницательными глазами, что становится не по себе. Лицо его нахмурено. Напряженная, неотвязная мысль прорезала на лбу две резкие складки, наморщила кожу над переносицей. Голову подпирает рука — большая, тяжелая. Все это создано немногими штрихами — резкими, сильными, нервными. Всего лишь набросок, но он приковывает взгляд не меньше многих, куда более подробных портретов. Позади один, может быть, два года странствий. Дюреру на этом автопортрете лет двадцать. Лицо его, когда вглядываешься, кажется то моложе, то старше. Оно живет, меняя на наших глазах свое выражение. Взгляд то пронзительно устремляется на нас, то обращается внутрь. А может быть, он вглядывается в то, что пришлось ему увидеть за годы странствий. Вот так однажды, где-то в пути, в мастерской ли художника, куда нанялся на время, на постоялом ли дворе, присев перед тусклым зеркалом, сделал он этот набросок. Мы не знаем, далека ли была дорога Дюрера первых лет его странствий. Но рисунок говорит — она была огромной. Лицо его стало взрослым, серьезным, угрюмым. Человек, который так смотрит, должен был уже многое повидать. Автопортрет времен первого путешествия надолго и смело опережает свое время.
Весной 1492 года Дюрер добрался до городка Кольмара, что лежит на неширокой речке Лаух, впадающей в Рейн. Городок был красив и зелен, окружен виноградниками, густыми зарослями хмеля, вьющегося по высоким шестам. Отсюда рукой подать до Рейна. В городке и вокруг все цвело, благоухало, дышало весной, предчувствием лета.
Дюрера давно влекла к Кольмару слава Мартина Шонгауэра. Его поразила сходность их судеб. Отец Мартина Шонгауэра тоже был златокузнецом, и очень известным. Он тоже обучал сына своему ремеслу с детства. Однако сын предпочел профессию живописца и гравера по меди — решение, в котором он особенно укрепился после долгих странствий по Нидерландам и Испании. Современников восхищали своей топкостью и выразительностью его гравюры на меди. Они даже имели обыкновение называть его не Мартин Шонгауэр, а Мартин Шон, что значит — Мартин Красивый. Гравюры его были известны и в Нюрнберге. Альбрехт Дюрер смолоду видел их у Пиркгеймеров и у Кобергера. К Мартину Шонгауэру — мастеру из Кольмара — он сохранял интерес и уважение всю жизнь.
На рисунке Шонгауэра, который Дюрер купил, когда сам стал знаменитым художником, он сделал примечательную надпись: «Сие нарисовал Красивый Мартин в 1470 году, когда был еще молодым подмастерьем. О чем узнал я, Альбрехт Дюрер, и ему в честь записал в 1517 году». Эта надпись говорит о любви к предшественнику, о гордости за него, пожалуй, о некотором удивлении: мне еще предстояло появиться на свет, а он уже рисовал так!
В Нюрнберге жило воспоминание, что Дюрер хотел учиться именно у Мартина Шонгауэра, но это ему не удалось. Отец уступил, согласился, чтобы он по примеру Шонгауэра сменил ремесло златокузнеца на ремесло живописца, но учиться отдал его в мастерскую, до которой пройти сотню — другую шагов по собственной улице. И вот теперь Дюрер решил продолжать учение у Шонгауэра. Увы! Опоздал. Шонгауэр умер почти год назад, когда Дюрер был в пути и не знал об этом. Теперь он горько скорбел о скончавшемся мастере, чье имя чтил с детства. Они разминулись. Это непоправимо. Мастер Мартин умер, но в Кольмаре остались трое его братьев. Они могли рассказать о Мартине, показать его работы, объяснить его приемы. Да и мастерская продолжала действовать: заказы надо было завершить, учеников доучить и сделать все это так, конечно по возможности, как делал Мартин.
По обычаю Дюрер, очутившись в новой мастерской, показал несколько своих работ. Это были рисунки, может быть, оттиски гравюр на дереве. Работы понравились, и он стал уже не гостем, а помощником и провел тут несколько месяцев. Здесь он увидел много гравюр мастера Мартина и не мог на них наглядеться.
Вот «Мария во дворе». Глухая монастырская стена. Пустынный двор. Ни кустика, ни травинки. Под голыми ветками тонкой березы Мадонна с младенцем: юная женщина с густыми волнистыми волосами, падающими на плечи, в пышном платье. У нее на коленях — голенький ребенок, головка его еще не покрыта волосами, редкий пушок переходит в сияние. Мать сложила руки на коленях, младенец тянет палец ко рту. Тишина, весенняя свежесть, неясная тревога. Может быть, она порождена тем, что судьба ребенка известна наперед. Над пустынным двором небо без единого облачка — огромный просторный мир. Пустынность двора и высота неба созданы нетронутой белизной бумаги: она говорит, как может говорить молчание...
Братья Шонгауэры познакомили Дюрера с приемами гравюры на меди. Они не читали лекций, они показывали, как это делается. Дюрера покорило то, что, в отличие от гравюры на дереве, художник не должен передавать свой рисунок резчику, а режет его на медной доске сам. Не приходится сетовать, что кто-то огрубил твою работу, ты все делаешь своей рукой.
Однажды братья Шонгауэры повели нюрнбержца в церковь св. Мартина. Их покойный брат расписал для нее алтарь и гордился этой работой. Он изобразил Мадонну в беседке, увитой розами. Тяжелые одежды из красной и синей ткани окутывали тело Мадонны, золотистые косы струились по плечам, золотое сияние окружало голову. Ангелы, парящие в воздухе, держали над ней золотую корону. За Мадонной на решетчатой стене беседки вились побеги роз и сидели большие яркие птицы. Красиво, очень красиво!.. Дюрер не отважился сказать, что скромная гравюра, где Мария с младенцем сидели под тоненькой голой березкой, понравилась ему больше.
Наступил день, когда снова надо было отправляться в дорогу. Путь на сей раз предстоял недальний — в Базель: частью пешком или верхом, частью на паруснике вверх по Рейну, потом снова верхом. Молодой художник обул тяжелые дорожные сапоги — голенища спадали широкими складками, когда переходили ручей или реку вброд, их натягивали выше колен. Он опоясался кожаным поясом, куда были зашиты деньги. На поясе висел кинжал, в его ножнах, рядом с кинжалом, помещался нож, чтобы резать мясо за столом.
Пока Дюрер странствовал, он вырос и раздался в плечах. Одежду, взятую из дома, пришлось заменить новой — немалый расход для странствующего подмастерья. Нарядное платье он бережно уложил в дорожную суму. Там же лежала бумага, серебряные карандаши, резцы для гравирования — прощальный подарок братьев Шонгауэров, несколько рисунков и гравюр покойного мастера Мартина: на них он потратился, но не пожалел об этом. Да еще письмо от его кольмарских хозяев к их брату — базельскому златокузнецу. На его помощь Дюрер рассчитывал на первых порах.
Путешествие пришлось на жаркие недели. Дорога вела мимо полей с поспевающим хлебом, мимо виноградников, где начинали краснеть листья, мимо придорожных часовен и простых крестов — они говорили о том, что здесь умер или был убит путник. Дюрер пил из родников ледяную воду, а в харчевнях кисловатое золотое рейнское вино. Немецкая речь звучала здесь иначе, чем в родном городе, и в путнике сразу узнавали чужестранца. А ему, чтобы понять то, о чем говорят, приходилось делать немалые усилия. Он очень уставал в дороге, хотя был молод и крепок, уставал потому, что не отрываясь вглядывался во все, что видел, и все, что видел, запоминал: старую корявую липу, тень от ее листвы на пыльной дороге, сумрачные развалины замка на горе, иконы и резные алтари в церквах, куда заходил помолиться, вооруженного всадника и его коня, шагающего по дороге с грозной неотвратимостью. Он запоминал крестьян, пляшущих праздничным вечером на деревенской улице. Их лица серьезны и неулыбчивы, словно они не веселятся, а работают. Монотонная музыка под стать танцу, а на поясе у пляшущего непременно меч, который подпрыгивает и бьет его ножнами по боку. Времена такие, что безоружным не покажешься, даже на празднике. Стараясь не слишком приближаться, Дюрер вглядывался в проходящих по дороге солдат — в их жестокие лица, в их аркебузы, в ярко раскрашенные барабаны, сверкающие трубы, острые пики. Вечерами он, несмотря на усталость, никак не мог заснуть — перед глазами стояли лица, фигуры, костюмы, дома, деревья, камни. Краски. Контуры. Свет и тени. И сны тоже были полны видениями — иногда призрачными, бледными, чаще такими яркими, что он просыпался от них.
Каждый день продолжая свой путь, Дюрер делал то, о чем впоследствии поведает потомкам его первый биограф: «И путешествуя так далеко ради своего искусства, он проводил все свое время за рисованием портретов, людей, пейзажей и городов» [7]. От годов странствий работ сохранилось немного. Картину в дороге не напишешь, а рисунки юный Дюрер не очень-то берег.