Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 9)
Тем внимательнее вглядываемся мы в немногие, что остались. Вот лист бумаги, изрисованный с обеих сторон. На одной автопортрет — он несколько напоминает уже известный нам. Рядом два самостоятельных наброска. Они в другом масштабе. Первый — это рука, сильная рука с длинными пальцами. Рука, казалось бы, спокойна, но в ней скрыт заряд энергии — ее мускулы, как тетива натянутого лука... Всю жизнь Дюрер всматривался в человеческие руки, прежде всего в свои собственные — рисовал, гравировал их, писал бесконечно. А еще на том же листе — смятая подушка. Она нарисована один раз на одной стороне листа, несколько раз на обороте. Каждый раз она брошена по-другому и складки по-другому смяты. Простое упражнение в рисовании предмета? Быть может... Но не так ли выглядит подушка после долгой бессонной ночи, когда мечешься в постели, то и дело переворачиваешь подушку, мнешь ее и пинаешь, словно она повинна в том, что не спишь? Через изображения лица, руки, подушки, казалось бы ничем не связанные, проходит одно и то же неспокойствие. Эта подушка могла бы многое рассказать о мыслях и видениях, одолевавших по ночам молодого путешественника.
Долина, но которой он ехал верхом, зеленая, плодородная, вся в виноградниках, в садах, где на деревьях уже румянились яблоки и желтели груши, постепенно поднималась. Дорога вела на плоскогорье, перерезанное стремительными горными речками, текущими к Рейну. На плоскогорье было прохладнее, чем в долине. Дышалось по-другому. Сквозь воздух, холодный и прозрачный, все виделось по-иному. Вспомнилось небо на гравюре Шонгауэра — высокое, огромное, светлое...
Впереди показался Базель. Над городом возвышались башни собора. Собор строился с незапамятных времен, в XIV веке был разрушен страшным землетрясением, память о котором жива до сих пор. Отстроенный вновь, он сохранял следы менявшихся замыслов, переделок и перестроек — вглядываться в него можно было бесконечно.
Город гордился и славился чистотой, здоровым климатом и особенными медовыми пряниками. Таких нигде больше не пекли. Дюрер отведал их сразу. Чистота чистотой, пряники пряниками, а только Дюреру и по более серьезным причинам посчастливилось, что он попал именно в этот город. Может быть, он знал о его славе и оказался здесь не случайно. Базель был одним из главнейших центров новой гуманистической образованности. Его университет, основанный в 1460 году, был первым в немецких землях, специально созданным для развития гуманистических знаний. Недаром сюда перебралась из Парижа целая плеяда ученых, которые не хотели больше мириться со схоластикой тамошнего университета, не случайно этот город впоследствии выбрал для жительства Эразм Роттердамский. В городе была прекрасная библиотека и действовало много типографий, принадлежавших к самым лучшим в Европе.
Настало время рекомендательных писем — они проделали долгий и длинный путь — к знаменитым базельским печатникам и издателям от знаменитого нюрнбергского печатника и издателя Кобергера. В базельскую типографию Дюрер вошел уже не любопытствующим подростком, а умелым работником. Один из базельских издателей готовил издание «Писем св. Иеронима». Ему нужен был титульный лист. Его заказали Дюреру. Награвированная по его рисунку доска по счастливой случайности уцелела и сберегается до сих пор в Базельском музее. На ее обороте можно ясно прочитать: «Альбрехт Дюрер из Нюрнберга». Книга с титульным листом, на котором помещена гравюра Дюрера, вышла в свет осенью 1492 года.
Св. Иероним родился в Далмации, в IV веке нашей эры. Смолоду изучал классические науки, крестился, много путешествовал, несколько лет прожил в пустыне, потом принял сан священника, приехал в Рим и стал секретарем папы. Тот ценил его как знатока языков. Кроме родного далматского, Иероним владел еще и латинским, греческим, древнееврейским и халдейским. После смерти папы, который ему покровительствовал, он вынужден был покинуть Рим, возглавил монастырь в Вифлееме и здесь заново перевел Библию на латынь. Этот перевод — так называемая Вульгата — сохранял много веков свое значение. Кроме того, Иероним принимал живейшее участие в религиозных спорах своего времени, написал много богословских сочинений и писем, в которых рассуждал о сложнейших вопросах веры и науки. Всю свою жизнь он так и не смог преодолеть пылкой любви к писателям языческой древности. Как святого его считали покровителем учителей и учащихся, богословов, переводчиков и корректоров. Хотя немецкие гуманисты критиковали, уточняли и исправляли Вульгату, ибо ушли в своих познаниях далеко вперед от Иеронима, сам его образ — путешественника, ученого, знатока языков, переводчика — был им близок и дорог. Знал ли все это молодой Дюрер, когда получил заказ на титульный лист к «Письмам св. Иеронима»? Трудно сказать. Но зато он твердо знал, как принято изображать св. Иеронима. В искусстве к этому времени сложилось два образа этого святого: либо кающегося в пустыне, иногда в короткой рубашке, а иногда обнаженного с набедренной повязкой, либо ученого, седобородого старца в одеянии священника, в келье среди книг и принадлежностей для письма, погруженного в свои размышления и занятия. Очень часто рядом с ним появлялся лев. Легенда гласила, что, когда Иероним уединился в пустыне, он однажды наткнулся на страдающего от боли льва. Ядовитая колючка вонзилась ему в лапу. Иероним бесстрашно подошел к могучему зверю, вытащил колючку и приложил к лапе целебную траву. Избавленный от мучения лев навсегда стал верным спутником Иеронима.
Дюрер изобразил св. Иеронима в келье. Перед ним на массивных подставках лежат толстые тома Библии на разных языках.
Тома раскрыты, видны тексты — древнееврейский, греческий, латинский. Дюрер гордился тем, как точно и красиво передал такие непохожие друг на друга буквы. От шрифтов подобной красоты не отказался бы, пожалуй, в своей типографии его знаменитый крестный. Дюрер внимательно следил, чтобы тот, кто резал деревянную доску, не попортил ни одной буквы.
Иероним достает занозу из лапы льва. Боже, какой лев получился у Дюрера! Худой, тщедушный, несчастный, крошечный, куда меньше, чем Иероним. Он походил на тех львов, которые украшают даже не дворянские гербы, а вывески придорожных харчевен. И все-таки он был живой, страдающий, несчастный. Гравюра соединяла два времени жизни св. Иеронима — пустыню, где он встретил льва, и монастырскую келью. За узким стрельчатым окном кельи виднелась городская улица, и дома совсем не такие, какие могли быть там, где жил переводчик Библии, а немецкие или швейцарские. И убранство кельи подобно одной из тех комнат, где случалось бывать Дюреру, — кровать в глубокой нише под пологом, на ней полурасстеленная постель, медный рукомойник, подсвечник с обгоревшими свечами. Подробности быта переданы куда точнее и живее, чем в прежних изображениях св. Иеронима. Это, пожалуй, первая попытка передать в гравюре на дереве то, что еще недавно было достоянием лишь живописи и гравюры на меди.
На этой первой дошедшей до нас гравюре Дюрера забавен и трогателен лев, занятны подробности обстановки, красив городской пейзаж за окном. Однако улица, которая видна из кельи, как бы висит в воздухе. И главное: лицо св. Иеронима лишено чувства и мысли. Дюрер старался как можно лучше выполнить первый заказ, как и подобает подмастерью, который готовится стать мастером. Можно ли упрекнуть его, что он еще не сумел воплотить сложный человеческий образ? Со временем он сам понял это. Св. Иероним пройдет через все его творчество и будет запечатлен им в замечательной гравюре и замечательной картине... Тем не менее с точки зрения ремесла работа его была выполнена хорошо, понравилась, была напечатана, ей стали подражать, способного молодого рисовальщика заметили базельские издатели. Здесь в эту пору печаталось много книг с иллюстрациями. Издатели заботились, чтобы изображение, рисунок шрифта, заставки и прочие украшения являли бы собой обдуманное единство. Многие базельские издания конца XV века — истинное чудо книжного искусства. Молодому Дюреру посчастливилось принять участие в создании нескольких прекрасных книг.
Тут мы наталкиваемся на одну из загадок, связанных с творчеством Дюрера. Художники, создававшие рисунки для гравюр, которыми украшались базельские издания, не имели обыкновения подписывать свои работы. Сколько сложнейших сопоставлений пришлось проделать исследователям, сколько гипотез выдвинуть и проверить, чтобы с достаточной достоверностью определить, к каким базельским изданиям делал Дюрер рисунки и какие именно! Эти упорные разыскания начались еще в прошлом веке, в них приняло участие много ученых, они продолжаются до сих пор, и все еще нельзя сказать, что на все вопросы даны окончательные ответы. Жаль, что здесь нет возможности привести всю историю этих долгих исследований и споров — она не вмещается в рамки пашей книги. А ведь это лишь один из примеров того, какими усилиями создавалась достоверная история творчества Дюрера.
Руку Дюрера теперь уже почти единодушно признают в иллюстрациях к «Комедиям» Теренция. Книга эта в свет не вышла, но сохранилось множество досок с перенесенными на них рисунками для гравирования, несколько награвированных и несколько оттисков с досок, которые пропали. Интереснейшая возможность проследить разные этапы работы над книжной иллюстрацией в типографии XV века! Внимательное изучение материала позволило предположить, что основной художник — Дюрер — сделал только часть рисунков, а фигуры, им созданные, их затейливые наряды, их живые позы повторял и варьировал другой художник. Все это переносилось на доски копировщиками. Не мудрено, что огромный цикл (в нем больше ста иллюстраций) очень неровен. В ту пору Дюрер не обладал ни авторитетом, ни умением, чтобы подчинить всех участников работы своей воле. Но он скоро научится этому. А вот титульный лист к «Комедиям» Теренция с поэтом в венке, который, сидя в траве, сочиняет свою комедию, прелестен. В легкой смелости линий уже чувствуется мастерская рука и влияние Шонгауэра. Дюрер постоянно стремился переносить в гравюру на дереве приемы гравюры на меди столь почитаемого художника. Нелегко это было: и материал и приемы работы так отличались...