Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 11)
...В Страсбурге было тревожно. Крестьяне Страсбургского епископства взбунтовались. Долго и безропотно несли они все тяготы — пахали землю для духовных и светских господ, косили траву, жали хлеб, молотили. Но этого господам было мало. Они требовали, чтобы крестьяне бесплатно рубили для них лес, пилили и кололи дрова, ловили рыбу, отвозили на своих лошадях их товары на ярмарку. А главное, никто из крестьян не знал, где начало и где конец повинности. Так было по всей Германии. С некоторых пор господа сделали ненадежным само право крестьян на наследственную землю. Когда крестьянин умирал, его сыновья должны были заплатить огромную пошлину, а сверх того деньги, которые красноречиво назывались «посмертным побором»: у наследника кроме денег отбирали лучшую голову скота, а если ему досталась всего одна, то ее — единственную. Крестьянин платил за все: собрался жениться — плати, выдаешь дочь замуж — плати, надумал продать часть имущества — плати. А еще были налоги князю и две десятины церкви: большая и малая. Большая с урожая хлеба, малая со всего остального, выращенного крестьянином, и со скота. Чуть ли не каждый год появлялись новые поборы или увеличивались прежние. Господ над крестьянами было много — и владелец земли, и тот, под чьей судебной властью был крестьянин, и тот, кто считался его «личным господином». И не упомнишь всех, на кого крестьянин работал, кому повиновался, кому платил... Бесстрастные страницы хроник, на которых все это записано, пахнут потом, кровью, слезами, вопиют о злой несправедливости, о горьких обидах, о тяжком бесправии. О черной беде. О зреющем возмущении. Оно было особенно сильным в том краю, куда странствия привели Дюрера. Знал ли он, что происходит вокруг, за стенами Страсбурга? Разумеется, знал. Нужно было быть глухим, чтобы, путешествуя из города в город, останавливаясь на ночлег в деревнях, встречаясь со множеством людей, ничего не услышать, слепым, чтобы ничего не заметить. А слепым Дюрер не был. И глухим тоже.
В Страсбург прискакал гонец, послание его было адресовано епископу, но слух о нем разнесся по всему городу, вселяя страх в одних, надежду в других — в городе тоже было много обездоленных, страждущих, недовольных. Тревожное известие гласило: крестьяне взбунтовались. Их поддержали бюргеры маленького города Шлеттштадта. Во главе восставших встал бургомистр. Захвачены посланцы восставших в другие города. Они предлагали соседям союз. Но никто не успел присоединиться к бунтовщикам. Повстанцы были тут же разбиты, их предводители схвачены. Суд еще заседал, а плотники уже начали возводить эшафот на рыночной площади, и городской палач почтительнейше сообщил властям, что на сей раз ему одному не справиться.
Любопытные горожане занимали места вокруг эшафота с вечера. За то, чтобы поглядеть на казнь из окон домов, выходивших на рыночную площадь, хозяевам платили большие деньги. Уже с рассвета на площади не протолкаться. Мальчишки продают листки: это срочно отпечатанный страсбургскими типографщиками приговор осужденным. Толпа пестрая, шумная, говорливая. В людской гуще толкаются разносчики сластей и питья, пронырливые карманники, остроглазые соглядатаи. Родственники осужденных стоят тут же с окаменелыми лицами, не решаясь выдать себя ни единым словом. Казнь продолжалась долго. Нескольких четвертовали, остальных обезглавили.
«Художник должен видеть все!» — мысленно сказал себе Дюрер и заставил себя пойти на эту площадь. В память о том, что он увидел здесь, сохранился рисунок пером. Человек, с которого сорваны одежды, стоит на коленях. Глаза его судорожно зажмурены. За его спиной коренастый палач в парадном одеянии. Длинный меч выхвачен из ножен. Левой рукой он держит осужденного за плечо — сейчас толкнет его на плаху. Меч сверкнет в воздухе пять раз: человек, запечатленный Дюрером, был не обезглавлен, а четвертован. Тем, кому отрубали голову, обнажали только шею. Одежду срывали с тех, кого собирались четвертовать. Дюрер нарисовал не свершение казни, когда меч уже просвистел и кровь полилась, а миг предшествующий: осужденный замер в нестерпимом ожидании, палач готовит удар. От взгляда на этот рисунок цепенеет душа.
Каждый раз, когда представлялась возможность, Дюрер писал с оказией домой. Однажды он отправил домом свой портрет с чертополохом. Пусть увидят, каким он стал. Как нарядно одет. Сколь непохож на того, каким четыре года назад отправился в дорогу. Портрет был бережно обернут и уложен в ларец. Отдан в надежные руки.
Отец разглядывал портрет долго. Чувства, которые он испытывал, были сложны. Сын непохож не только на того, каким был, когда покинул отчий дом, но и на него, Альбрехта Дюрера-старшего, когда он совершал свое странствие подмастерья. Сын на автопортрете выглядит молодым человеком из знатного дома. Одежда, лицо и поза выражают гордость. Гордость или гордыню? Неужто ремесло, которое избрал сын, лишает человека смирения? За то время, что Альбрехт путешествовал, в семье родилось еще трое детей. Альбрехту Дюреру-старшему шел шестьдесят седьмой год. Год назад он узнал, наконец, успех, самый большой в жизни: повез свои работы императору в Ленц, и тот удостоил его весьма милостивого приема. Но почет этот не вернул ему сил. Бремя забот о доме и мастерской стало для него тяжким. Матери шел сорок второй, но она часто хворала. В доме не хватало взрослого сына — опоры. Что, если Альбрехт останется на чужбине? Женится, откроет свою мастерскую, как поступил когда-то он сам. Правда, ему было тогда уже сорок лет, а сыну сейчас всего двадцать третий, но времена меняются. Молодые становятся самостоятельными куда раньше. Вряд ли сын до сорока лет останется холостым и согласится ходить в подмастерьях. Поразмыслив, поколебавшись, Дюрер-старший написал сыну письмо, призывавшее его вернуться домой.
Письмо звучало приказанием. Ему было нелегко написать так, но он себя заставил. Впоследствии Дюрер будет вспоминать: «Отец меня потребовал».
Сын не ослушался и стал собираться в дорогу. Путешествие из Страсбурга в Нюрнберг было долгим. Вначале он спустился на паруснике до Вормса, там купил коня, приторочил к седлу дорожные сумы с платьем, подарками, инструментами своего художества, с теми рисунками, что решил сохранить. По дороге, по которой обычно двигались в Нюрнберг торговые обозы, не медля, но и не очень спешно ехал он в родной город. Было раннее лето, сады стояли в цвету, кое — где начинали косить. Вечерами, когда он заканчивал дневной переход, в рощах пели соловьи. Прекрасно быть молодым! Прекрасно столько повидать, сколько повидал он! Прекрасно после долгих странствий возвращаться домой, ощущая, что путешествовал не зря...
Наконец, вдалеке показались знакомые городские башни. Путник умылся у родника, расчесал и уложил рыжие волосы, скрывшись в кустах, переменил дорожное платье на нарядное и вскочил в седло. Волнение сдавило грудь и мешало дышать. Нетерпеливо пришпоривая коня, он доскакал до дома городской стражи. Шлагбаум на мосту через ров поднялся, подковы простучали по настилу моста. Вот и глубокая арка ворот. И мощеная улица поднимается в гору. Вот зеленый венок на кабачке. Вот железный сапог над мастерской соседа — сапожника. Вот дома Шеделя, Пиркгеймеров, Вольгемута, а вот и родной дом. Здесь все знакомо и привычно, но все стало меньше, темнее, скромнее, ниже, чем тогда, когда он покидал эти стены. В дверях он невольно пригнулся. Навстречу ему выбежали мать, отец, братья.
Едва оглядевшись, Дюрер вышел в город и, вдруг снова почувствовав себя мальчишкой, решил обежать все кварталы: Соляного рынка, Молочного рынка, Виноградного рынка, монастырей св. Эгидия, св. Елизаветы, Босоногих братьев, Картезианцев, все улицы, все переулки...
Вечером в доме пировали. На длинный дубовый стол выставили праздничную посуду — разрисованные тарелки, квадратные — в память о временах, когда тарелками служили ломти хлеба, кубки не только оловянные, но и серебряные, работы собственной мастерской, зеленоватые стеклянные бокалы с наваренными острыми выступами — по нюрнбергской моде. И заморскую диковину — вилки! Они появились в обиходе недавно и были пока в сервировке стола предметом необычным и даже интригующим.
Мать не могла оторвать глаз от сына. Вырос... Изменился. Понравится ли ему дома? Вкусны ли ему домашние кушанья? Как ему пьется нюрнбергское вино?
Путнику наперебой рассказывали городские новости. Покуда он странствовал, в Кайзербурге построили склад для зерна. А также императорские конюшни в предвидении будущего сейма. Лазарет св. Духа начали расширять при нем, но до сих пор еще не закончили. И то сказать — такую постройку мало кто видывал: она воздвигнута над рекой Пегниц на опорах.
Года два назад начали строить еще один лазарет — св. Себастьяна, для тех, кто, боже избави, заболеет чумой, если эта кара опять посетит город. Продолжают мостить улицы. Расширяют городской ров, чинят стену и бастионы — времена беспокойные, о безопасности города забывать нельзя.
Несколько раз за время его странствий на рыночной площади появлялись глашатаи и выкликали: «Слушайте! Слушайте! Слушайте! Господа члены Совета постановили: запрещается бюргерам, молодым и старым, носить серебряные пояса дороже, чем в полмарки. Запрещается носить серебряные карманы, серебряные итальянские ножи, обувь с разрезом и кафтаны с разрезами вниз и у рукавов. Запрещается также мужчинам и женщинам носить застежки, пряжки, кольца и пуговки у рукавов.