Сергей Лукьяненко – Настоящая фантастика 2018 [антология] (страница 51)
Он был шаман, седой и старый. Молчаливый и верный Судьбе. Он знал, что если не уничтожить заклятие, то те, кто подчинил себе страну, рано или поздно придут и за индейцами. Но если заклятие исчезнет — индейцев все равно изживут или загонят в резервации. Но уже другие. Его народ ничего не выигрывал, и, наверное, шаману не стоило спешить и помогать Алану. Но его так поразил этот капитан южан, который был обречен проиграть войну, но отчаянно верил в Конфедерацию и ее солдат, что, вероятно, у него тоже не было выбора. Он тоже был обречен, но верил в свой народ. А во что верят те, чьими слугами являются славные парни? Наивно думать, что только во власть и деньги. У них должна быть своя правда. Иначе они не стали бы победителями.
Индеец указал на Элисон:
— Как с ведьмой поступим?
— Оставим здесь.
— Нет, — громко сказал шаман, — она ведьма. Ей не место в нашем селении. Она никому не навредит, только пока я рядом.
Алан хотел было рассмеяться — неужели индеец в это верил? Но понял: он не верил, а знал.
— Ты можешь возвращать память, — сказал Алан. — Вероятно, ты можешь и отнимать ее. Ну пусть забудет, что я все вспомнил. И вернем ее в город, к «славному» парню. У них ведь такая возвышенная любовь. — Алан ухмыльнулся.
— Если там, куда ты смотришь, ты не видишь своей любви, это не значит, что там нет никакой любви. Это значит, что ты плохо видишь.
Алан недовольно шмыгнул.
— Кстати, — сказал Алан, — давно хотел спросить — как твое имя?
— Белый Глаз.
Тогда Алан посмотрел в глаза индейца — и увидел белые зрачки.
Старый шаман был слеп.
Из города вели две дороги — на север и на восток. Белый Глаз сказал, что надо идти на восток. Они выехали с Аланом вдвоем, верхом на лошадях, взяли с собой небольшой запас еды, денег и воды. У Алана был кольт. У индейца — амулет. Они двигались не торопясь. Индеец знал: при любом исходе они проиграют. Но он не боялся серых прихвостней, которые были порождением чужой магии. Он вообще ничего не боялся.
Алан ни о чем не думал, он любовался просторами, то и дело насвистывая «Голубой флаг» или «Дикси»:
В прошлой жизни он, капитан армии Конфедерации, собственной кровью писал историю войны. Пламенными и сердечными речами он заставлял солдат идти за собой. В бою он был бесстрашен как черт, — настолько храбр, что, казалось, под ним земля дрожала и закипала. Он был славен в отечестве своем!
… Они ехали на восток — туда, где вставало солнце.
За время пути Алан преобразился. Он вновь стал радоваться небу и солнцу. Смотрел, бывало, по утрам на рассвет, на то, как расходились по небу от горизонта первые лучи, как поднималось торжественно светило. Он питался лишь хлебом и водой, но вдруг раздобрел. Алан слушал пение птиц, и оно наполняло его сердце и душу радостью. Он радовался всему живому и самой жизни. Алан был счастлив. Когда они заходили в какой-нибудь город, чтобы купить хлеба, кукольные люди тянулись к нему и говорили потом кому-то из соседей, что встретили сегодня славного парня и разговаривали с ним, и он так вежлив, так приветлив!
Удивляло Алана лишь то, что индейца люди не видели. Смотрели и не видели. Нет, он не пользовался магией. Они просто никогда раньше не встречали индейцев, поэтому и не могли его увидеть. А вот настораживали Алана те, которые здоровались с Белым Глазом. Он скорее старался с ними распроститься и идти дальше.
— Куда теперь? — спросил Алан, когда индеец остановился и сказал, что они почти пришли.
— В этот город.
— И что ты думаешь? — спросил Алан.
— Что у меня есть силы, чтобы избавить мир от их магии.
— Нам предстоит уничтожить источник магии? Какой-нибудь артефакт? Амулет?
— Что амулеты без людей? Всего лишь амулеты…
— Значит — людей? — догадался Алан.
Старик не ответил. Алан дернул поводья, и напарники молча продолжили путь.
— Погоди. — Вдруг Алан резко остановил лошадь. — Магия перестанет действовать сразу?
Индеец кивнул.
— И все сразу все вспомнят?
Белый Глаз молчал.
— Но… Если это произойдет, то снова начнется… продолжится война?
Ответом снова стало молчание.
— Сейчас люди ходят счастливые, как бестолковые болванчики. А мы вернем им не только память, свободу, но и… Войну?
— Идем? — спросил Белый Глаз.
Так вот, сидели Ли и Мид, играли в шахматы. Я-то, простой лакей, как раз дверь открыл, чтобы гостя представить. И вдруг Ли побелел, уставился на Мида. И, без того прямой, выпрямился еще круче! Я не понял, что у господ происходит, но как-то занервничал сразу и подумал: «Мат, наверное?»…
Михаил Савеличев
Серебряные башмаки калибра 44
Распятый пес
То, что Фред Каннинг издали принял за освежеванного кролика, оказалось трупиком собачонки. Шкурка висела на столбике ограды, поблескивая черными кудряшками.
«Словно флаг», — подумал Фред. Он готов был биться об заклад — песика обдирали заживо, а когда за лапки и шею приколачивали к табличке «Ферма Д. Смита», несчастное животное еще дергалось.
— Кагги-карр! — каркнула сидящая на ограде ворона. Огромная встопорщенная птица, с черными глазами-бусинами и перепачканным клювом. Следы на трупе песика не оставляли сомнения в том, кто полакомился его внутренностями.
Рука рейнджера легла на револьвер, пальцы стиснули поводья Ганнибала. Впрочем, тот стоял неподвижно, жадно впитывая солнечные лучи. Последние часы они двигались сквозь желтый туман, изрядно истощив аккумулятор, и теперь скакун восполнял энергию.
Хлопнув крыльями, ворона с хриплым криком взлетела и быстро превратилась в еле заметную точку в безоблачном небе.
Проводив ее взглядом, Фред посмотрел на кукурузные и пшеничные поля Джона Смита и саму ферму — двухэтажный домик, загоны для свиней и коров, приземистый птичник и еще несколько хозяйственных построек. Клочья тумана обрывками войлока лежали тут и там на полях, но небо и горизонт расчистились. Вдали пролегла бритвенная линия между плодородной землей и пустыней. Песок сменял зелень сразу, без переходов. А где-то там, за пустыней, высились неприступные горы.
Фред поправил прицепленную к кожаному жилету бляху с девизом: «Волшебству здесь не место», вытянул из чехла винтовку и положил поперек седла, дабы немедленно пустить в дело, если дело подвернется. А оно обязательно подвернется. Распятый песик на шутку, даже весьма глупую, не походил. Он принадлежал Элли, которую в округе считали записной сумасшедшей, а то и вовсе ведьмой. Хорошо, что в последнее время она не приставала к встречным-поперечным с дурацкими рассказами о Волшебной Стране, которая якобы лежала по ту сторону пустыни и гор и где она, Элли, побывала, когда ураган унес домик-фургончик, в который девочка забежала за песиком. Вот этим самым.
Желтый туман по-всякому действует на людей, и удивляться сумасшествию дочки Смита не приходилось. Будь на месте Джона он, Фред, следа бы его в здешних местах не осталось, как только началась чертовщина с туманом, а особенно с тем, что туман приносил с собой в богом забытые прерии. Собрал бы пожитки, взял жену, детей в охапку и бежал куда глаза глядят. И черт с ней, с Депрессией, когда миллионы таких же перекати-поле толпами двигались по дорогам Севера и Юга в поисках работы. Жизнь дороже.
Однако фермеры считали иначе. Желтый туман превратил скудную почву в чернозем, пшеница и кукуруза превосходили по урожайности самые плодородные земли Юга, а за мясом съезжались скупщики со всей страны, поначалу и не веря, будто убогий Канзас способен на подобные чудеса. Вслед за скупщиками тянулись банковские клерки, предлагая кредиты на выгодных условиях, за ними — продавцы разнообразных товаров, начиная от одежды и заканчивая сельскими машинами. Вот только безработные со всех концов страны, пораженной тяжелой экономической болезнью, сюда не торопились. Если не сказать больше — обходили Канзас стороной. Словно чуя — дело в штате нечисто.
Нечисто.
Фред вздохнул, сдвинул рычаг, и Ганнибал послушно затрусил к ферме. Каннинг вслушивался в свист горячего ветра, который порывами накатывал из пустыни, но не мог различить ни единого знакомого звука. И от этого становилось тревожнее. Не мычали коровы, не хрюкали свиньи, не стучала молотилка, не хлопали двери, не раздавались зычные окрики Джона Смита, подгоняющего деревянного батрака.
Фред часто бывал у Смитов, не совсем понимая, что же его тянет к ним. Джон, в свою очередь, охотно привечал юного рейнджера и в шутку называл женихом, впрочем, разумно не уточняя, какая из двух дочерей — Элли или Энни — его невеста.
В последнее посещение фермы Каннинг видел чудище, оживленное порошком, который столяр Джюс, несмотря на неоднократные предупреждения шерифа, готовил из таинственного растения, занесенного на грядки все тем же желтым туманом. А потому Фред сразу признал его, а вернее, то, что от него осталось.
Посреди кострища, обезобразившего детскую площадку младшей дочери Смитов Энни, торчала обугленная башка дуболома, как называли поделки Джюса сами фермеры. На ней застыла жуткая ухмылка. Воткнутые рядом руки, сделанные из корней дерева, сжимали и разжимали корявые пальцы, хотя от тела дуболома ничего не осталось — все прогорело.
Фред соскочил на землю, взял ружье на изготовку и приблизился к кострищу. Втянул ноздрями воздух. Огонь погас недавно. Еще курился дымок. А следовательно, тот, кто это сотворил, мог затаиться поблизости. Но где сам Джон? Анна? Элли и Энни?