Сергей Лукьяненко – Настоящая фантастика 2018 [антология] (страница 22)
Пахло тело по-настоящему.
Блаза трясло. Алица лежала теперь совсем тихо, изо рта ее тянулась алая струйка. Кровь уже перестала течь, она собралась в лужу под затылком и промочила волосы.
Она не умрет. Кто ей позволит? Только недавно потерять ее! — он просто не вынесет, если…
Уже позволил.
Свет померк — или то цветные искры в глазах? Казалось, Алица, номер, мотель — все словно отдалилось. Проваливалось, будто в яму. Или это он сам падал, падал, падал…
Блаз поднял лицо к потолку и утробно завыл, точно это его кишки располосовал нож.
Нож располосовал кишечник, задел почки и, похоже, желудок тоже. Четыре удара. Блаз закрыл лицо руками, не заметив, что тут же запачкался в крови.
По-прежнему хотелось выть.
К горлу подкатывала рвота.
Вдобавок сердце снова кололо, словно кто-то раз за разом втыкал в него длинную и тонкую иглу.
Ведь это не он убил! Точнее, он, но не по-настоящему. Алица погибла почти что месяц назад. Или…
Он думал, прежде был жуткий сон. Но нет, самая жуть еще только началась. В первый раз он слышал сквозь помехи спор, во второй нашел у себя подобие тела, а в третий убил сам. Блаз замер и перестал медленно раскачиваться из стороны в сторону. Дошло. Только сейчас. Вся эта катавасия, бегство, безумие — они мешали внятно соображать. Ведь куда он ни пойдет, все равно вернется. Сюда. В номер. Снова и снова убивая. Разными предметами. Постоянно.
Штеха бросило в жар. Потом навалилась бесконечная усталость.
Чего они хотят? Даже не важно, кто это —
Продолжить погоню за убийцей? Но его отсюда не выпустят. Никогда, ни за что. И кто убийца? По правде, Блаз больше не был уверен. Он вспоминал…
Неделя или вроде того после развода. Долгая переписка, длиной во всю ночь. Она пришла часов в пять утра, на удивление трезвая. Красные глаза. Потом еще раз ссора — на кухне. И затем нож.
Нет, этого не могло быть!
Как глупая ложь, кошмарный фильм. Как будто он герой бестолковой истории. Память истекала из него, как через чашку с трещиной.
Но если память не лжет, тогда что? Убийцы не было? И что же ему тогда делать?
Блазей не знал, чего хотят
Просто пошел бы и сдался полиции.
Но Алица и… как же это? Он помнит их последнюю встречу, совсем отчетливо, как кадр в высоком разрешении. С тех пор он ее не видел — до самого опознания. Откуда эта фальшивая память, будто она пришла и плачет, а потом — кухня, боль, и гнев, и снова нож.
— Отче наш, кторый си едж на небесах, посвядь за мено твое, придь краловство…
Он начал бормотать от пустоты и безысходности, но так беспомощно, так глупо звучал в тишине его шепот, что Блаз вскоре умолк.
Какая разница?
Даже если все — ложь?
…она плачет, и он не привык, не может говорить по-настоящему злые слова ей в лицо. Он говорит и смотрит в пол, а после садится рядом (они уже чужие люди) и зачем-то обнимает за плечи. Шепчет: «Ну-ну, все будет хорошо, все хорошо». У кого хорошо, кому хорошо? Рассвет проник в окно кухни, и они снова ссорятся, и гнев — белый огонь под крышкой черепа — а еще нож, и ужас, и вой, и он тащит тело, словно мешок…
Даже если все ложь.
Он видит это, стоит сомкнуть глаза. Во всех подробностях. Снова и снова.
Он не сможет. Просто не сможет.
Зачем-то Блаз коснулся того, что прежде было его женой. Прошло едва ли полчаса, но она показалась ему холодной и жесткой, как промерзшая ткань. Спокойно — а что ему еще оставалось? — он поднялся и направился к двери.
Когда Блаз направился к двери, сторож выплыл из-за стойки и крикнул ему в спину:
— Приезжай еще! Мотель «Лесная белка»…
Он даже слушать не стал. В серой рассветной мути настольная лампа погасла: в полутьме, в замызганном костюме сторож казался необъятным, словно мохнатый кит.
Решетка отперта. Пружины двери ржаво заскрипели.
И что теперь? Ближайшее отделение полиции в Нижанкове.
Шоссе — как длинный черный язык, до края холмов. Верней — какое там шоссе? Колдобина на колдобине: после ночных заморозков грязь застыла и схватилась ухабами. Через час сквозь хрипы пробился веселый голос радиоведущего. Через два вдоль дороги замелькали заправки, шиномонтаж, снова мотели, придорожные кафе, заправки…
Когда он по навигатору добрался до полицейского управления, заморосило. Блаз вылез из машины, тотчас промокнув, дрожа на ноябрьском ветру. По крайней мере само здание, в четыре этажа, с колоннами внушало почтение.
А вот румяный сержант ему не понравился сразу. Тот выслушал признание, но, кажется, совсем не слушал: пялился в монитор, клацал мышкой, едва ли пару раз взглянул на Блаза.
— Паспорт с собой? — спросил он, только Штех закончил.
— Конечно, — выдавил Блаз. Он протянул книжечку, делая вид, будто руки его вовсе не дрожат.
Полицейский долго смотрел в паспорт. Затем на экран. Ему было не по себе, явно не по себе. Блаз старался держаться спокойно. Он следил за каплями пота на виске у сержанта.
— Видите ли, господин… — Полицейский замялся, а после отвел взгляд в сторону. — У нас тут есть одна сложность. Если вы меня понимаете. Я…
— Выкладывайте, — перебил Штех. — Что там?
— Сложность в том, господин… грхм. Сложность, что вы никогда не были женаты.
Потребовалась пара секунд, чтобы это переварить.
— То есть…
— То есть у вас нет жены, — как идиоту, пояснил полицейский. — И никогда не было. — Он снова смутился. Капельки пота теперь выступили не только на висках, но и на лбу. — Я ничего не хочу сказать, не знаю про вашу жизнь, но вот официально — нет. Вот. Гхрм…
Медленно и с расстановкой, чтобы не дать волю гневу, Блаз проговорил:
— За кого вы меня держите?
— Гм. Да ведь… А за кого вы держите нас? — вдруг выпалил сержант. И тут же заерзал на стуле: — Блазей Штех, да? Извините, но это же…
Он раскрыл паспорт и по столу пододвинул к Блазу. Пунктом один, в графе «Фамилия/Surname/Nom» большими буквами пропечатали: СТРЫЙ. Чуть ниже, в «Имя/Given names/Prénoms» — НАДКО. Полицейский услужливо развернул экран монитора, показывая сборное досье: все, что накопилось за тридцать с лишком лет в госорганах. Фото, имя, фамилия, дата окончания школы. Надко Стрый по большей части не был, не состоял и не участвовал — так что и сводные данные оказались скудными.
Нужно что-то сказать — но он не доверял своему голосу и потому лишь молча разглядывал фото, словно это могло хоть что-то прояснить.
За окном старые часы в башенке ратуши начали звонить десять.
В башенке над ратушей отзвонили десять, когда
До границы полчаса, так что Штех заказал то, что ждет его по-ту-сторону: яичный паштет, жаркое «по рецепту князя Астерхазе» и чесночные лепешки со сметанным соусом. Паштет аккурат подходил к концу, а мясо еще не подали, когда Блаз откинулся на спинку кресла.
Проклятье! Теперь его начало понемногу отпускать. Штеха знобило, а руки подрагивали. Да, так бывает, если перепутаешься, а потом медленно отходишь: конечности как деревянные, а сердце выпрыгивает из груди.
Он даже не замечал, насколько сжался, съежился в комок — и так всю ночь, весь прошлый вечер. Все это время мир был слишком отчетливым, острым, почти шипастым, а на краю зрения — словно подрагивающий туман. Чертовски опасная затея: вновь отыскать мотель и переночевать внутри, чтобы память еще раз
Но — Матерь Божья! — отпускает.
И как же хорошо…
Интересно, что сейчас чувствует следующий? Блазей поглядывал на морось за окном, сплошной липкий туман, как сыворотка — а мысли так и лезли в голову. Откуда он ехал, этот незнакомец? С какой целью? Как очутился на пустынной дороге? Теперь поди узнай. В чем Блаз был уверен, так это что в голове у следующего полная каша. Настоящее прошлое, переписанные в мотеле воспоминания, имена, даты, события — все смешалось. Может, тот даже пойдет к психиатру. Двадцать лет назад сам Штех ровно так и поступил.
«Ты этого хотел, — сказал себе Блазей. — Разберется! Уж если я разобрался, то и он справится».
Он крепко подставил незнакомца. Знать бы еще, в чем, но нет, какой тогда прок в мотеле, если помнить, что именно он сбросил на следующего постояльца? Видать, это было и впрямь невыносимо. Главное — с этим покончено! Сегодня он пересечет границу, и прежняя жизнь уже никогда его не догонит.
— Ваше жаркое. — От голоса официанта Блаз вздрогнул.
Как шепот за спиной. А блик застыл на кромке стакана, словно в артхаусном кино.