Сергей Лукьяненко – Настоящая фантастика 2018 [антология] (страница 21)
Еще удар.
Похоже, они решили, что довольно уже
Блаз по привычке потянулся за пистолетом, но табельное оружие — часть рабочей формы. Конечно, он выезжал «пустышкой», да и кто бы позволил взять пушку? Банковским охранникам их выдают и забирают после каждой смены.
Он был уверен, что убьет Стрыя даже голыми руками!
И дорого бы дал сейчас за тяжесть и холодный металл «Заставы».
Может, Блаз раздумывал бы — долгих две или три секунды — но удары вдруг посыпались градом. Алица кричала. Низкий, медленный, чавкающий звук за миг до каждого толчка в дверь.
Даже… Черт, и самый крупный человек не смог бы колотить с такой силой!
Он только подумал так — и в месиве щепок, облупившейся краски и пыли дверной массив пробил кулак. Миг спустя за выломанные доски ухватились вторая, третья, четвертая ладонь. И все правые.
«Потому что нож держат в правой».
Это было слишком. Через край.
Тогда-то Блаз и побежал. Лампы мигнули, но снова вспыхнули — еще тусклее прежнего. Мутно-желтый свет стал цвета крови. По обеим сторонам коридора мелькали двери, но большая их часть тонула в темноте. Оглушительный треск и грохот за спиной подсказали Штеху, что дверь его номера слетела с петель.
А вот двигалась тварь бесшумно.
Так, шелест. Как легкие шаги. Собственный пульс почти заглушал прочие звуки.
Штех не оборачивался. Круг света. Мрак. Еще круг света. Опять мрак. Полупустой мотель молчал, словно впал в кому. Но почему «полу-»? Сторож, сосед — а были ли они на самом деле? Светлые пятна под лампами стали… липкими. Он вяз в них, когда пытался пересечь. Штех несся из последних сил, но слышал, что тварь уже почти догнала его. Чуял движение воздуха. Тонкие волоски на шее встали дыбом.
Он что — тянется на километр, этот чертов коридор?
Блаз едва не расквасил нос о металлическую, с квадратным окошком, дверь. Рванул на себя, скривился от визга петель и захлопнул. На миг увидел коридор через давно не мытое стекло. Тварь аккурат пересекала темный участок, так что под лампой мелькнули только руки.
Некогда, некогда!
Железная площадка пожарной лестницы. Нет, черт возьми — балкон. Пути вниз нет, просто нет! Ржавые перильца. И только скобы в крошащемся кирпиче — но уходящие вверх, а не вниз. Надо было не в дверь выходить, а выпрыгнуть из окна. Второй этаж, не рассыпался бы! Или вовсе «перейти» вниз и искать любое окно там.
Блаз знал — там просто ждали бы другие сюрпризы.
Трепыхаться бессмысленно.
Но зачем-то он все еще карабкался наверх.
Должно быть, уже занялся тусклый рассвет, иначе с чего вдруг это бледное, разлитое в воздухе свечение? Скобы, как и коридор, тянулись слишком далеко, этажей на пять-шесть, — но Блаз уже ничему не удивлялся. Разве что когда увидел, откуда свет исходит.
Ангар для космического корабля? Для дюжины самолетов? Пальцы Штеха нащупали голубиный помет на бортике крыши — но все здание мотеля, вместе с крышей, пометом и даже стоянкой, оказалось внутри циклопической конструкции. Ни стен, ни потолка. Ничего не видно. Только бледные лампы дневного света, кажется, в полукилометре отсюда. Даже снизу было слышно, что они не только мигают, но еще и гудят.
Некогда думать. Бежать!
И все же оттого, что Штех застыл на мгновение, уже стало поздно. Будка ведущей на крышу лестницы стояла открытой. Еще одна железная дверь поскрипывала на ветру. Но далеко, слишком далеко.
За бортик уцепилась ладонь — вымазанная в крови. Как и прежде, к ней присоединились вторая, третья, четвертая. Все правые.
А пятая не стала хвататься за край, она подняла то, что Блазу сперва показалось бежевым мешочком. Неровным лоскутом ткани.
То было лицо его жены. Аккуратно отделенное, точно скальпелем. Бескровное. Бесформенное. Лишь растопыренные пальцы, ясно видимые сквозь пустые глазницы, придавали подобие объема. Отвратительное, уродливое подобие.
А потом рука повернулась, и дыры на месте глаз вперились в Штеха.
Тело превратилось в большой слипшийся кусок мяса. Только сердце еще, кажется, билось. Да толку-то? Кровь в руках и ногах смерзлась, Блаз одеревенел, как будто его пригвоздили к крыше.
Движение руки. Жуткий уродец с провисшим подбородком открыл рот.
Он даже на миг подумал: сейчас раздастся голос. Но нет, дряблые губы кривились и двигались, но на крыше царила полная тишина.
Блазей не знал молитв — и ровно столько же понимал в изгнании дьявола. Поэтому вместо молитвы с его губ сорвалось:
— Гребаный Иисусе!
Ругань расколдовала его. Бросок к двери — и шум за спиной. «Не успел. Вот теперь все!» Блаз не оборачивался, а схватился за тяжелую металлическую створку и с грохотом захлопнул за собой. Кубарем скатился по лестнице.
Но посреди очередного темного пролета пол вдруг ушел из-под ног, в глаза ударил свет, и Штех невольно зажмурился. Плюхнулся на колени. Ладони уперлись в жесткий ковролин.
Комнатка с бежевыми стенами и низким потолком. Мутный желтоватый свет. Блаз нисколько не удивился, увидев край кровати, застеленной веселеньким покрывальцем. Вздрогнул, лишь услышав издевательский голос:
— Погоди-погоди. Не говори ничего! Дай я сама догадаюсь, зачем пришел.
Ну да, конечно. В номере почти все изменилось, даже телевизор умолк, но запах никуда не делся. А Алица раскраснелась, и губы ее влажно поблескивали. Живые губы.
— Ты пьяна.
И это самое умное, что пришло в голову? Не «Откуда ты взялась», не «Ты живая», и даже не «Что ты такое», наконец?
— Но я же всегда пьяна, — отрезала Алица. — Так ты затем пришел: срать в душу, сколько мне пить? Или снова похныкать, какое я чудовище, какая… — она с ногами сидела на кровати, но и в такой позе умудрилась покачнуться. От неловкого жеста жена упала на подушку. — Жаль мертвую птицу, но не жаль дохлой рыбы, — сказала она невпопад.
Цитата? Похоже на то, но Штех не знал наверняка. В этом вся Алица: еще чертовски красива, чертовски умна — и пропитана гнилью от макушки до кончиков пальцев. Гнилью и алкоголем.
— О чем ты? — чувствуя, что закипает, медленно проговорил Блаз.
Жена — бывшая жена, призрак — усмехнулась.
— Честно? Мне не доставляет радости тыкать тебя носом, как щенка в лужу. Можно один раз позвонить в дверь. Прийти и рассказать, как я пила. И как со мной было жутко. Можно два, три, но ты же повадился ко мне, как домой.
«Это ты сидишь в моем номере», — подумал Блаз, но жена не дала ему вставить слово:
— Тебе не кажется, что это нездорово — приходить раз за разом, рыдать, а после рассказывать, какая я дрянь? Не думал, что если не загонять меня в рамки, не диктовать, кто я — я тоже могу быть другой? А хотя — как же я забыла? У кого все в порядке с головой, они так себя не ведут. Ведь ты же навестил всех психиатров, и все сошлись, что я ненормальная.
Ненормальная, да. Это он знал всегда. С первых месяцев, задолго до бутылок, спрятанных за шкафом, на балконе и даже в духовке. Большую часть времени то была Алица — его Алица, добрая, верная, любящая, которая раз в полгода необъяснимо превращалась в урода.
— Птицы и рыбы, — напомнил, стиснув зубы, Блаз.
— О, это просто! Ты всегда меня шантажировал. Но скажи, что и я тоже могу уйти — и все, ранимую личность терзают! Тебе всегда хуже, ведь ты же громко кричишь! Блаженны те, кто голос имеет.
Чертово Писание. Или она просто сочиняет на ходу?
— Даже не знаю, что лучше. Дать себе утонуть в грязи, пока ты возносишься на пьедестал святости, или…
Ему приходилось стрелять в человека. Он видел смерть. Но никогда, никогда еще, кроме глупых школьных драк, он никого не бил. Тем более женщину.
От удара ее голова мотнулась влево, медные волосы разметались по подушке. Но умолкла Алица лишь на мгновение. Ну точно — призрак!
— …о да, ты же все годы терпел! «Здесь покоится Блазей Штех, он срал в душу жене»! Нет, Блаз, ты не птица. С пятого раза ты — дохлая рыба. Чувством нельзя опозориться, можно просто надоесть.
Нет, это невыносимо! Он еще раз замахнулся…
И понял, что все слова — обманка.
Черт знает, откуда, но в руке у Алицы появился нож. Мгновение тот смотрел Блазу промеж ребер, а потом Штех стал выворачивать его острием от себя.
Она смеялась. Грубым, хриплым, пьяным смехом.
Рванулась из его рук в попытке… укусить? Дыхание ее пахло коньяком.
Тогда все и произошло. Блаз подался назад, а потом по инерции невольно навалился на нож. Металл вошел в ее живот, словно в масло.
Господи, будь ты проклята! Проклята! Проклята!
Прошла едва ли минута. Он просто сидел, глупо таращась на жену. Вонь стояла… Господи, спаси! И кровь. Кровь запачкала покрывало и быстро впитывалась в матрац.
Нет. Нет! Сколько раз он сам хотел ее убить… но это же не взаправду? Она — призрак.