Сергей Лукьяненко – Настоящая фантастика 2018 [антология] (страница 20)
Банковского охранника не испугать видом крови. Ранения, даже смерть — он все это видел. Но сейчас голод и долгий путь, и чертовщина эта… позыв к рвоте согнул Блаза пополам.
И ужас. Поначалу его подташнивало, дрожали колени — а теперь в животе и в груди застыл лед.
Слава богу, что ничего не видно! Над головой по-прежнему журчала вода. Блаза опять скрутило, стоило представить красную воронку там, наверху, у слива. Хорошо хоть, блевать особо нечем.
Позабыв о достоинстве, прямо так, на четвереньках и не отрывая взгляда от пола, он выполз в номер — и уткнулся в край кровати лбом.
Сколько он просидел так? Минуты? Полчаса? Открывать глаза не хотелось. Словно пока ничего не видно, ничего и не может произойти. Покрепче зажмурься, и тебя не заметят. Можно даже подумать немного. О том, что за чертовщина. И что же делать. Смотри Блаз побольше фильмов, знал бы хоть, чего точно делать не нужно. Так сказать, на примерах.
А впрочем, что они понимают в страхе — писаки, высоколобые выродки, производители фильмов и книжек, все, кто сколотил состояния, задуривая других? То было даже не предчувствие, а уверенность: по правде, не имеет значения, что он предпримет. Неважно, куда податься и от чего бежать — можно даже вскрыть вены, как эта девка в зеркале. Кровь уйдет в сток, а стоки все кончаются одинаково.
Все плохо там в конце.
Но что-то же делать надо! Если он просидит так до утра, с закрытыми глазами, и не свихнется раньше, вслушиваясь в каждый шорох — рассеется ли морок с рассветом? Что-то подсказывало Блазу: ночь будет длиться столько, сколько нужно.
Пока отвратительный балаган не отыграет всю программу.
Всю программу он, может, пока и не представлял, зато сразу понял, что началось второе действие.
Вернее, поначалу-то он ничего не понял. Лишь почувствовал: что-то изменилось. Потом сообразил, что уже минуту или вроде того отчетливо слышит треск сломанного телевизора — а вот вода течь перестала. Против воли Штех все же разлепил веки. Кое-как поднялся.
Кран в самом деле притих: Блаз видел его даже из комнаты, через дверной проем, наискось. И раковина блестела эмалью, никаких алых потеков. Что это, привиделось? Штех переступил с ноги на ногу.
Облизнул пересохшие губы.
И лишь тогда заметил, что всю его поклажу перерыли.
Блаз не брал с собой много. Не думал, что едет надолго, да и некогда было собираться: кое-какие вещи (первое, что попалось под руку), телефон (без зарядки уже скоро сдохнет), бутылку (не сейчас, не за рулем, но
Теперь та валялась выпотрошенная и перевернутая. Точно зверек, над которым поиздевались, а после убили.
Зеленый свитер отшвырнули на пол. Рубашку бросили еще дальше — та перелетела кровать и свесилась, зацепившись рукавом за спинку. Кто-то очень недоверчивый, подозревая, что Блаз может спрятать что под одеялом, перевернул постель, не поленившись даже содрать простыню.
И хуже всего — запах коньяка.
Пьяные потеки на одежде, на постели, на стенах: словно кто-то размахивал бутылкой, чтобы пойло скорей вылилось, а после бросил посудину возле комка одеял.
Кто? Зачем?
Невольно Блаз поймал себя на мысли, что выпотрошенная сумка, дурацкий обыск — это же так просто, привычно. Почти родное. Земное. Даже то, что незнакомец, не найдя искомого, пришел в ярость.
Все лучше телевизора, который сам включается, и крана, который сам выключается.
Телевизор, к слову, еще работал. Сквозь шум помех чудились обрывки разговора, нет, спора с криком и руганью. Штех не вслушивался: осторожно переступая меж вещами, он приблизился к сброшенному с кровати белью. Только теперь он углядел, что одеяла не просто скомканы в беспорядке.
Тело сделалось ватным, а в ушах гудело.
Их выложили в форме человеческой фигуры. Женской фигуры. Одеяла, подушки, веселенькое покрывальце, рубашки — в ход пошло все: их скатали и заботливо разложили, напоследок укрыв и подоткнув простыней.
Почти искусство.
Воздух стал тяжелым и душным, облепил лицо, как будто маска. Дышать приходилось с усилием.
Даже бутылка — не просто так. Словно откатилась от простертой, прикрытой покрывалом «руки». И нож. Которого с вечера не было ни в номере, ни, конечно, у Блаза в сумке.
Нож проткнул простыню там, где у «тела» находился живот.
— Ай-яй-яй, какой погром! Но шуметь-то зачем?
Блаз медленно обернулся. Перед глазами успели мелькнуть хихикающий телевизор, кровавая круговерть в раковине и чужое отражение. За короткое мгновение все мысли слиплись. «Нет, — только и подумал он. — Хотели бы прикончить — уже бы сделали».
Маленький плотный человечек, загорелый настолько, что кожа его стала коричневой, как у араба, качал головой.
— Шуметь? — зачем-то повторил Штех.
— Кричать «паскуда», «убью» и еще «лживая… пизда», — толстяк неловко замялся на последнем слове. Меж полных губ белели маленькие зубы. — В общем, да. Я называю это «шуметь»!
Нужно что-то ответить, но Блаз еще не знал, что.
Горсть мгновений они глупо молчали, просто разглядывая друг друга. Штех слышал, как колотится его сердце. Он поймал себя на мысли, что с момента пробуждения все чувства словно обострились, как у загнанного зверя.
И сейчас чутье кричало об опасности.
— Когда это было? — По спине Блаза стекла капля пота, и он содрогнулся всем телом. — Когда… кричали?
— Как знать, сынок, как знать? — Голос у толстяка был тонким и надтреснутым: стоял тот в дверях, а звук будто зудел над ухом. — Я не засекал время. Может, полчаса назад? Я выждал, пока вы замолчали, подождал и тогда постучался.
— Полчаса назад меня здесь не было.
— Тебе лучше знать, сынок. — Толстяк цокнул языком.
И снова они молчали, глядя друг на друга.
— Да я тут остановился, в соседнем номере, — вдруг начал пояснять человечек, пухлые пальцы мелькнули, словно он жестом показывал, какой у него номер. — Уже сутки, знаешь ли. Жду вот родича из-за границы. — Врет. Как есть врет! Машина Блаза была единственной на стоянке, но пусть его. «Араб» между тем продолжал: — Я очень, очень зол! Весь день отсюда то грохот, то ссоры. Я очень зол на тебя, так и знай.
Еще капля пота сбежала вдоль позвоночника. Штех и прежде чувствовал угрозу, а теперь мог поклясться, что «араб»
— А до тебя был еще один, и я даже не знаю, кто хуже!
— К-кто? Кто был до меня?
— По-твоему, я знаю?! — Толстяк издал гортанный возглас, похожий на ругательство. — Может, мне описать, а? Может, ты его выследишь, как сыщик или полицейский? Арестуешь за то, что мешал мне спать? — Толстяк понизил голос и театрально прошептал: — Он очень большой, пузатый, и у него длинные волосы.
«Стрый. Значит, он тут был! — Блазу казалось, что кровь побежала по жилам быстрее. — А если лжет? Нет, с чего бы… Нет. Да и откуда ему знать?»
Но кто-то же разложил все тряпки — точно как лежала Алица, с ножом в животе.
— Он… он долго тут пробыл?
— А я знаю? — огрызнулся толстяк. Он помахал ладонью у лица, словно ему вдруг стало жарко. — Иди ты с расспросами! Орешь. Буянишь. Час, может… полтора, два, три — не знаю, слышишь меня? Не знаю!
И час, и два убийца мог здесь провести. Три — максимум. Хотя — почему он решил, что убийца вообще тут был? Кто этот кругленький человечек? Блаз все не мог отделаться от мысли, что стал просто куклой в представлении, которое началось, пока он спал. Актер фильма-снафф, где главный герой в конце концов погибает.
Молчание затянулось, и «араб» с нехорошей улыбкой сказал:
— Ладно, сынок. Соседний номер. Если отомстишь за мой сон, — он вдруг развязно хихикнул, — ты знаешь, где меня искать. Убей фотографа — и заходи.
«Пошел ты! — решил Штех и тут сообразил: откуда толстяку знать, что в обычной жизни ублюдок строил из себя фотографа? — И, черт, разве ты не этого хотел?» По правде, как он выезжал, как собирал вещи, когда узнал, что Надко Стрый сбежал к границе, — все провалилось так глубоко, словно было в другой жизни. Он даже помнил смутно. Помнил шум двигателя и веселый голос радиоведущего в утренней передаче. Это — единственное, что еще осталось в мире. По сути, с мига, когда он решил нагнать ублюдка, и вправду началась новая жизнь. Прошлая — даже развод и убийство — казалась размытой и ненастоящей.
Черт, толстяк что — уже ушел к себе?
Или просто… того?
Даже это Штех не мог сказать с уверенностью. Он, верно, так и торчал посреди комнаты добрые полминуты: завис, глядя на «тело». В номере как будто похолодало. Блаз потер плечи, пытаясь согреться.
В конце концов он двинулся к двери — надо же что-то делать! Надо выбираться отсюда и продолжить погоню.
Белый «Крайес»! Если тут и вправду творится чертовщина, он может выйти через дверь — или пройти каморку сторожа, честно подняться на второй этаж, в номер, чтобы там, где их раньше не было, найти тряпки, «тело» и запах коньяка… и снова выйти.
Блаз выбрал простой вариант.
Он как раз отворил створку, когда за спиной раздался крик. Женский. В следующий миг дверь ударила его по лопаткам, буквально выбросив в коридор. Замок клацнул, Штех от неожиданности упал на колени.
«Что…»
Он не успел даже додумать. Крик еще тянулся, когда дверь сотряслась от удара, а затем еще одного. С потолка посыпалась пыль.