Сергей Лукьяненко – Настоящая фантастика 2018 [антология] (страница 23)
Вместо улыбчивого парня к столу склонился кругленький, смуглый, как кофе, толстячок.
— По рецепту Астерхазе! — отрекомендовал «араб». — Говяжье жаркое с горчичными зернами.
Гудящий водоворот. Змеистая трещина в реальности.
Как он поверил, что можно заночевать в мотеле — и его отпустят? Решил, будто разгадал, как сбросить свою память и не принять новую от предыдущего — и уже перехитрил дьявола.
— Маленький совет: хорошенько распробуйте. Как знать, может, уже не доведется? — Меж полных губ белели маленькие зубы. Толстячок пояснил: — Скажу по секрету, редко у кого настоящий рецепт. За границей подают что угодно, туристы все равно не отличат.
«Откуда он знает, что я бегу за границу?»
Глупый вопрос.
А откуда «араб», который двадцать лет снился Блазу в кошмарах, — здесь, далеко за стенами мотеля?
Пахло пылью, парадоксами и тусклым желтым светом, Штеху очень хотелось его отмыть.
— …пока мы идем, я опишу общий принцип. — «Араб» стоял в полуметре, собирая испачканные приборы на поднос, но голос его зудел над ухом, словно исходил не от него, а вовсе не отсюда. — Все программирование — это представление реальных объектов в виде абстракций. Вес, плотность, геометрия. Просто данные, которые объект описывают. А вот теперь… — театральная пауза, — представьте, райис-вазир, что в Проекте все наоборот. Вы понимаете?
Столики в кафе собрали из грубых досок, под старину, и покрыли толстым слоем лака. Прямо под пальцами у Блаза тянулась трещина, длинный изгибистый разлом.
Такой же разлом разделил надвое его мысли.
Губы стали непослушными, и Штех зачем-то произнес вслух:
— Не очень.
— Сейчас я поясню! Все наизнанку, понимаете? Работа прога — переводить реальный мир в голые данные. Но в Проекте все наоборот. Множества, операторы, функции — внутри Модели мы превращаем их в вещи и сущности. Это даже не сферы и кубики: у нас это — леса, звери… здания, в конце концов.
Под тяжестью Блаза спинка плетеного кресла скрипнула. Голос на миг прервался.
— Мы называем это обратным проецированием. Не объект в абстракцию, а абстракции — в объекты. На этом-то Проект и работает, райис-вазир! Данные, которые мы обрабатываем, — внутри вселенной вычислений это целый мир, с домами, машинами, людьми. Интеллект описывают нейросетью, чьи знания хранятся в весах синапсов. Теперь представьте, что нейросеть во вселенной вычислений — человек, и она сталкивается… Ого, а вот и сам Объект. Согласитесь, что впечатляет!
Очень хотелось кивнуть. «Араб»-официант как будто поглядывал на него искоса. Или ему только кажется? Пока Блаз обдумывал это, с силой проталкивая мысли через сплошное ватное облако, голос зазвучал снова:
— …внешними стимулами, которые обеспечивает система обучения. Если хотите, хе-хе, мы вырастили виртуальное общество нейросетей-солипсистов. Прошу прощения?.. Да, генетические алгоритмы! Поколение, случайные изменения, потом мы прогоняем через данные и сравниваем на приспособленность. Проводим детища через испытания, так сказать.
Слова звучали повсюду. Проливались извне, жгли шевелящейся вязью по извилинам. Когда появился второй собеседник, Блаз даже не сразу понял.
— Чем обучаете? — тихий, шуршащий вопрос.
— Документалка, хроники из Темных веков. Тринадцатый-шестнадцатый века хиджры. Этому вот досталась…
— Память умели переписывать? До иль-муззалима? — тихий, почти неслышный шелест. Как песок сквозь пальцы. Смешок? — Вы правда думаете, что в Темные века так и жили?
— Но это настоящие тексты, райис-вазир! Подлинные документальные свидетельства тех времен.
Молчание. Блаз жадно впитывал наступившую на миг тишину. Пустые коридоры мозга вновь стали наполняться запахами и красками кафе, когда «араб» опять заговорил — уже не так уверенно.
— Я бы сказал… самоубийство показывает, что нейросеть еще недостаточно приспособлена. Но прохождение мотеля ранжирует ее достаточно высоко для передачи свойств в следующее поколение.
— А что с этой?
— Эту мы запускали во вселенную вычислений снова. Повторное тестирование признака. Тоже самоубийство.
— Она пока еще функционирует.
— Пока, райис-вазир. Пока, поверьте моему опыту.
«Пока».
Блаз заглядывал в бездну, раскрывшуюся меж звуками короткого слова. В леденяще прекрасный, дивным образом продлившийся миг помилования он понял, что это лучшее слово, которое он когда-либо слышал.
Удивительное слово. В нем крылись альфа и омега, и еще — великие тайны жизни.
«Пока».
Николай Немытов
Кредитная история
…подхватило и понесло.
Ничего не осталось, кроме сверкающего потока, кроме шелеста, звона, перестука… Ядер? Зерен? Точек? Цветные предметы постоянно меняли форму: пирамиды, кресты, нити, жгуты.
Изогнутый голубой жгут повис над потоком, замер, будто змея перед броском, и ткнулся в него, слился с ним.
Кредитор Каржавин сидел за столиком, закинув ногу на ногу. Дымящая сигара в его белых пальцах зависла над пепельницей, источая аромат. Каржавин, не отрываясь от чтения, отпил из бокала коньяку, зажмурившись, сделал затяжку, пустил кольцо в потолок.
На тонком с горбинкой носу кредитора красовались настоящие очки — стекла не бликовали, как в современных интерактивных окулярах, в руках не менее дорогой раритет — книга в потрепанном переплете.
Егор Николаевич остановился у входа, неторопливо огляделся. Посетителей было не много — кто-то допивал «милость кредитора» — последний напиток перед отправкой на отработку долга, кого-то уже понесли бойкие официанты. Большинство же должников предпочитают податься в бега, рассчитывая на собственную ловкость и ум. Совершенно напрасно! После приходится отдавать не только кредит, проценты, но и затраты фирмы на поиск должника. Егор Николаевич побег считал ниже своего достоинства. Главное — деньги пошли впрок, а работы он не боится.
Справа от Егора Николаевича за столиком сидела миловидная женщина. Она очень нервничала, вращая пальцами бокал с виски — ее «милость кредитора». На мгновение Егор Николаевич задумался: что выбрать ему? Водка? Кофе? Коньяк? Смешать и не взбалтывать… Смешно! В голову лезет всякая ерунда.
Егор Николаевич вздохнул. Женщина с виски взглянула на него: тонкие морщинки четко обозначились на красивом лице, в карих глазах застыла слеза — на грани. Егор Николаевич поспешил отвернуться — он сочувствовал несчастной, но не мог ничем помочь и потому злился. А давать волю гневу нельзя, никак нельзя.
Он долго готовился к этому визиту. При всей нелюбви к кредиторам деньги пришлось занимать — так уж получилось. Процент назначили немалый, зато выдали наличными и быстро. Егор Николаевич молча подписал договор и теперь не жалел ни о чем. Ему дали три дня: хочешь — беги, хочешь — приходи. Три дня ушло на дела и усмирение гнева: сумма выплаты оказалась большей, чем он рассчитывал, однако, согласно сноскам и поправкам, все было законно. Адвокаты разводили руками, кисло улыбались: сделать ничего нельзя.
Официант стремительно подошел к женщине, склонился: «Время». Она испуганно встрепенулась: «Нет! Погодите! Мой виски!» Время! Женщина вцепилась в рукав официанта, изогнулась, как от удара в спину — гримаса боли и отчаянья исказила лицо, взгляд замер на Егоре Николаевиче.
Он понял ее — слава богу, не мальчик. Она не хотела, чтобы высокий седой мужчина в клетчатом костюме, абсолютно чужой человек увидел ее такой… некрасивой.
Два крепких официанта подхватили несчастную и отнесли за шторы синего бархата в глубине зала. Егору Николаевичу осталось лишь стоять и смотреть на опустевшее кресло, на недопитый виски. Он до хруста сжал кулаки, спрятал руки за спину.
— Вас ожидают. — Официант бесшумно возник рядом.
На рукаве еще остались складки от женских пальцев, а он уже озабочен новым клиентом.
Значит, все будет выглядеть вот так. Замершее тело с искаженным от боли лицом отнесут за портьеру.
Официант словно понял его взгляд, одернул рукав, смахнул пылинку и жестом пригласил за столик кредитора.
Каржавин взглянул на Егора Николаевича, аккуратно отложил книгу, снял очки и, не складывая, поставил их на томик, стеклами к собеседнику. Теперь для Егора Николаевича главным было не сорваться, не впасть в гнев и придерживаться установленного этикета.
— Прошу. — Кредитор протянул руку, не чтобы пожать ладонь гостя, а указать на стул.
— Здравствуйте, — Егор Николаевич сделал вид, что понял его жест иначе. Поймал ладонь, желая с силой сдавить пальцы кредитору, и почувствовал крепкое ответное пожатие. Каржавин при этом не поленился встать, открыто улыбнулся в ответ.
— Очень приятно иметь дело с воспитанным человеком. — Он казался удивленным.
— Благодарю. — Егор Николаевич кивнул. — Простите, не знаю вашего имени-отчества.
— Не страшно, — заверил кредитор. — Обращайтесь ко мне «товарищ Каржавин».
— Вот как! — Теперь улыбнулся Егор Николаевич. Получилось натянуто.
— Да-да!
— Как-то — простите — звучит по-дурацки.