Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 167)
Проводник тоже посмотрел под ноги, головой покачал, ушёл молча.
— Что это он? — спросил я.
Офицер не ответил, посмотрел на часы, скомандовал конец привала. Солдаты, стараясь не ворчать, стали подыматься, выбрасывая окурки. И скоро, вытянувшись в колонну по одному, наш маленький отрядик двинулся в ничем не примечательный проход между ничем не примечательными тёмно-серыми замшелыми глыбами.
Входя туда, я оглянулся. Позади вроде бы никого не было. Но я почему-то знал, что там обязательно кто-то есть.
Я достал из кармана кисет и стал на ходу по щепотке сыпать себе под ноги табак. Не знаю, зачем я это делал. Сбить волка со следа? Может быть…
Проводник явно знал эту дорогу, потому что мы шли без заминок — разве что притормаживали перед особо узкими проходами. Может быть, потому, что я шёл не один, томление и страх хотя и возникли, однако как-то не оглушали совсем, не лишали сил и воли. Может быть, эта дорога была… ну, более безопасной, что ли?…
Всё равно, конечно — давило. Было паршиво, было тоскливо, и временами казалось, что мы заблудились и никогда отсюда не выйдем. Но это можно было перенести.
А потом вдруг отпустило. Почти сразу. Это было похоже на то, как будто с головы сняли мешок. Сразу захотелось радостно завопить…
Через минуту вдруг идущий передо мной солдат остановился как вкопанный. Я ткнулся в его вещмешок, но он даже не обернулся. Офицер протиснулся вперёд мимо меня. Что-то там происходило.
Я посмотрел вверх. Там была узкая щель, через которую виднелась полоска неба. Небо было не очень обычным, красноватым в узкую тёмную косую полоску. Я такое видел несколько раз тут, в Долине, перед ураганами. Если ураган накроет нас сейчас — можем и не выжить…
— Завяжите им глаза, — бросил офицер, возвращаясь. — И сами — поспокойнее…
— Повернись, — ткнул меня в спину идущий за мной солдат. В руках у него был шарф.
— Зачем? — спросил я.
— Чтобы с катушек не слететь.
— Слушай, да я…
— Давай-давай, — было понятно, что моё мнение его не интересует. — И не такие орать начинали… а нам это сейчас ни к чему.
И замотал мне глаза вонючим шарфом.
Ну и ладно.
Дальше меня повели на буксире. Пригибая мне голову, чтобы я не вмазался в свод, поворачивая вправо-влево, придерживая… Потом, даже ничего не видя, я понял, что мы выбрались из каменного лабиринта и идём по достаточно открытому месту. Ветер был порывистый, но тёплый и несильный. Раза два я спотыкался, но меня успевали поймать.
Шарф немного сполз, и краем глаза в щёлочку под бровью я видел, что вокруг бушует холодное багровое пламя.
Шли, наверное, с час. Хотя не знаю. Чувство времени у меня так себе.
Вдруг ветер прекратился, пахнуло сыростью и гнилью, а чуть позже — затхлым теплом, как от кучи преющего сена. Когда-то в таком преющем стоге нам с Лайтой пришлось просидеть трое суток, пережидая облаву…
— Стоп!
Шарф с меня сдёрнули. Вокруг было темно, но не как ночью, а как в подземелье. Вялые пятна света скользили по стенам, я не сразу понял, далеко или близко. Потом луч направили на меня, хорошо что не в глаза.
— Как тебя… Чак?… — штаб-ротмистр нарисовался передо мной, я угадал его по голосу и силуэту. — Сейчас пойдём в темноте. Под ногами тут ровно. Не пытайся отстать. Заметим — пристрелим. Не пристрелим тебя, пристрелим брата. Ясно?
— Так точно, — отозвался я.
— Где служил? — неожиданно спросил он.
— В гражданской обороне, — сказал я.
— Ха. А отзываешься, как кадровый.
— Так нас тоже дрючили по полной, господин штаб-ротмистр…
— Отставить, — скомандовал он, надо полагать, себе. — Порядок движения прежний, по одному — шагом марш!
И мы двинулись куда-то в гниловатую тёплую темноту.
Князь
Судя по всему, старый капрал Варибобу был прав, когда говорил, что в Долине существуют «короткие пути». А значит, он мог быть прав и в отношении мест, где время идёт когда очень медленно, а когда и вспять — а значит, можно попасть в своё прошлое и какую-нибудь глупость совершить второй раз, а то и усугубить… Капрал загремел в «Птичку» сразу после революции, причём совершенно непонятно за что, и был, получается, самым долгоживущим обитателем лагеря — пять лет, распишитесь.
А ведь каждый год в «Птичке» обновлялось больше половины контингента…
Талант. С капралом многие хотели дружить.
Он был совершенно несносный педант, зануда и аккуратист. Наверное, поэтому и выживал.
Кстати, ему ведь скоро выходить — срок заканчивается…
Мы топали по переменно-гулкому туннелю — казалось, что стены и потолок то приближаются вплотную, то удаляются в недостижимость. Под ногами было что-то полупрозрачное и очень гладкое, похожее на лёд или матовое стекло, но при этом совершенно не скользкое. Слабо пахло очень давней падалью.
…а ведь здорово было бы найти место, из которого выходишь в прошлое… капрал объяснял, как это, но я не особо прислушивался, потому что думал — ну, обычная старательская байка… но там вроде не так, что ты остаёшься на том же месте, но в условно позапрошлом году, а — попадаешь туда и тогда, когда больше всего на свете хочешь что-то изменить, и вот я задумался — есть ли у меня такие моменты? Да, тогда в детстве — надо было застрелиться и не мучить себя и других… но две осечки, массаракш, две осечки — это всё-таки много… тут, говорят, после революции адмирал Паван тремя выстрелами в голову застрелился, так на то он и адмирал… И другой момент, когда меня насильно загнали в гвардейское училище — типа, тебя сами Отцы усыновили, взамен папаши-предателя (а что меня папаша Яррик усыновил, это типа не в счёт), так будь горд — ну и прочий патриотический джакч… да не только патриотический джакч, но и шантаж — ты подумай, мол, про мачеху да сестру, что с ними может случиться… а я так думаю, что если бы устоял тогда на своём, то и с родными ничего не случилось бы, и пошёл бы я в университет, как хотел, и сейчас учительствовал бы в каком-нибудь сраном реальном училище на краю света, женился бы на толстой доярке… но заломали меня, и сдался я тогда, подумав: а, джакч с ним, всё равно война будет, ну и убьют. А вот не убили… Когда с побережья возвращались с островитянами — я же не подозревал тогда, что уже всё, что можно не торопиться и даже вообще не возвращаться — надо было после того дождя переждать на возвышенности, не переть через речку… кто же мог знать, что выше по течению был затор, и тут его прорвало?… Ну и прочее разное, когда я был просто тупицей и мямлей. В общем, моментов, в которые я хотел бы вернуться, чтобы всё исправить, у меня набиралось не так чтобы очень много, но достаточно. Но капрал говорил, что ты не сам выбираешь такой момент, а то волшебное место за тебя выбирает — тот, который ты хотел бы переиграть на самом деле, а не так вот вперебор. И я вдруг подумал, что это была бы та ночь, когда я узнал, что наши взяли в плен нескольких республиканцев и среди них Рыбу, и не бросился сразу туда, а
А интересно, Эхи найдёт эту дорогу? По идее, должен. В «Птичке» он схватывал всё куда лучше меня, а я ведь тоже довольно быстро начал понимать Долину.
Долину трудно систематизировать, все описания и перечисления мало что дают и обычно только запутывают. Скажем, профессиональные игроки в Три короля — с какого-то момента они не могут просто просчитывать ходы, потому что это свыше человеческих сил, и начинают видеть не доску и фигуры, а «влияние и воздействие», по-кидонски «альхот» — так, кстати, и сама эта стадия игры называется. Вот и в Долине надо видеть не камни и деревья, а «альхот» — как стелется трава, как лежат упавшие листья, есть ли рябь на воде, поднимается ли пыль от ветра… и всё такое. Чем скорее ты постигаешь «альхот», тем вернее выживешь. И зависело сие от каких-то способностей, которые в нормальной жизни почти не проявлялись. Так вот Эхи в этом деле был куда лучше меня.
Однажды из-за того, что он лучше, ему пришлось меня волочь на себе километров двадцать. Я влетел в «магнитку», а он нет…
В общем, я был почти уверен, что Эхи крадётся где-то позади, никем не замеченный.
А по его следам идёт тот волк, который не решился напасть на Чака…
Чак… Вот Чак меня беспокоил. Лайта мне рассказывала про тот случай, когда их всех пытались убить. Сам-то Чак ничего про то дело не помнит, и никто ему правды не говорил, а только: мол, стукнули тебя сзади по башке поленом, ты и отключился. На полгода. Бывает… На самом-то деле стукнули его в самом начале, когда те
Яррики гостили у двоюродных дедок-бабок, родственников по материнской, этаких хрестоматийных сельских интеллигентов — дед фельдшер, бабка учительница. Нестарые совсем люди… После Чёрного дня, он же День помутнения, многие с катушек слетели, и дед-фельдшер пытался что-то сделать, какую-то помощь организовать. Его назвали колдуном и шпионом. Амбулаторию сожгли, потом пришли жечь дом. Но так… хозяйственно, что ли — куркули ведь, что не в погреб, то в амбар. Решили хозяев связать, имущество вынести, и уж тогда в пустом доме колдуна и шпиона спалить. А тут ещё гости весьма кстати подвернулись… Чака сразу поленом сзади повыше уха тюкнули, он и лёг. А как женщин вязать стали, мужички распалились и решили, что природное деревенское развлечение им не повредит. Лайта, конечно, боец так себе, но голос у неё хороший. Мощный голос. Особенно как увидела, что кто-то Кошку схватил…