Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 168)

И Чак очнулся. То есть, может, и не очнулся, но встал. Да так встал, что верёвки, которыми его на всякий случай обмотали, просто полопались. И начал он мужичков убивать. Одного за другим. Быстро и страшно. Как крыс или там кроликов. Одной рукой за грудки схватит, другой под коленку, перевернёт — и башкой об пол. Потом следующего. И следующего… А они в дверях заклинились и вырваться не могут. Так он почти всех и поубивал. Потом сел к столу, щекой на руку опёрся и пить попросил. Лайта притащила ему ковшик, он воды попил и отключился.

А надо было бежать. Потому что теперь их точно убили бы без прелюдий.

Вырвались, конечно, чудом. И что дедова керосиновая тарахтелка, на которой он ездил по дальним фермам, оказалась заправленной и завелась без капризов, и что здоровенного Чака трое весьма слабосильных сумели выволочь и в тарахтелку погрузить, и что дед догадался дом поджечь и тем отвлечь внимание пейзан… и что Лайта отменно стреляла из ружья, так что погоня началась и тут же кончилась… в общем, много счастливых случайностей произошло тем вечером. Ехали всю ночь и к утру добрались до военного городка при ракетном полигоне, где тоже был чад и бред, но всё же какая-то дисциплина сохранялась. Что совсем удачно, начальник полигона помнил господина полковника Лобату…

Там Чак немного отлежался и вроде бы начал узнавать людей и что-то соображать, хотя и медленно, и тут опять приключилась история: лежал он в палатке — а их всех поселили в палатках, ничего другого не было, — как вдруг вскочил и прямо сквозь брезентовую стену вырвался наружу — и вышиб Кошку из-под колёс грузовика; но самого его грузовиком тем изрядно поломало. Тут уже пришлось везти тяжелораненого за сотню километров в армейский полевой госпиталь, там ему ноги-руки срастили, там же он и в ум вернулся — правда, не совсем в свой. Воспоминания у него были отрывочные и сложились и срослись они как-то весьма причудливо. Причём Лайта сначала пыталась ему что-то объяснить — ещё в госпитале, — но потом решила, что дело того не стоит: Чак приходил в неконтролируемое бешенство и после опять ничего не помнил…

И вот за эти три дня, что мы с Эхи отъедались на поминках по его соартельщикам, а он хмуро пил и не пьянел, мне всё сильнее казалось, что изнутри его со страшной силой что-то распирает, но он ничего не чувствует, а когда взорвётся, снова не будет помнить.

Не скажу, чтобы это меня пугало. Но требовало быть настороже.

Момент, когда мы вышли из туннеля, я по задумчивости как-то пропустил.

Во время войны в Казл-Ду я заскакивал раза четыре, тут у нас небольшие отряды стояли, прикрывали основное расположение со стороны долины Зартак; хоть и считалось данное направление безопасным тупиком, но осторожность была обязательна — особенно после того, как у нас высадился блистательный десант академических генералов. Всё они знали и умели — кроме одного, пожалуй: как силами неполной дивизии держать четырёхсоткилометровый фронт? Их такому в академиях почему-то не учили…

Моя бы воля, я бы этот Казл-Ду республиканцам отдал, да ещё бы и приплатил немного сверху — пусть они тут накапливаются, пусть снабжают группировку по обстреливаемой и легко минируемой дороге, а потом пусть куда угодно наступают любыми силами, а я одним стрелковым взводом с миномётами остановлю их наступление там, где захочу. А держать целый взвод здесь без применения — раз, и неизбежно теряя его при любом активном действии противника — два, — это преступная расточительность как минимум. Однако же…

В общем, пришлось мне бывать в Казл-Ду не в самых приятных обстоятельствах и не в лучшем расположении духа.

Народу сейчас здесь было не в пример больше, чем тогда, и даже наладили кой-какое уличное освещение, так что напоминало поселение именно поселение, а не укрепрайон — несмотря на пару пулемётных гнёзд на окраине. Нас провели в центральную башню и там усадили на каменную скамью, велев обождать и не болтать друг с другом. Я спросил какой-нибудь еды, и что вы думаете — принесли котелок тёплой каши на двоих и две ложки. Мы молча похлебали кашки с мясными прожилками и отвалились. Мне показалось даже, что Чаки тут же уснул. А может, он и ел не просыпаясь…

Интересно, который час? Мои внутренние часы после прохода через холодное багровое пламя и потом через коленчатый туннель показывали что угодно, и наш с горцами ужин казался давним, как рисунки на стенах пещер. Я огляделся, думая, у кого бы спросить. Конвоиры наши сюда не входили, часовой у двери явно дремал, за брезентовой перегородкой не было слышно ни звука, — то есть было, наверное, самое раннее утро. Я решил тоже вздремнуть, но тут по деревянным ступеням застучали подковки, на втором этаже показался офицер, молча поманил меня: идём. На всякий случай я посмотрел вправо-влево, потом указал на себя — я? Он нетерпеливо кивнул. Я потащился вверх. Надо сказать, изрядно уставши.

Всё-таки в «Птичке» кормили постыдно…

Здесь тоже были брезентовые перегородки, дверца в одной была приоткрыта. Офицер меня ждал уже с той стороны. Пригнувшись, я вошёл. Половину помещения занимали два стальных шкафа, похожих на оружейные, но не оружейные. Во всяком случае, не армейские. Кроме шкафов, был складной стол и пара складных стульев. Ещё сколько-то стульев в сложенном виде были воткнуты между шкафами.

— Садитесь, — сказал офицер. На погонах у него были корнетские треугольники. Ну, может, и корнет: по лицу вообще не сказать, сколько лет — то ли двадцать, то ли сорок. Бывают такие лица вечных подростков… — Младший следователь полевой прокуратуры корнет Куачу. Покурить, выпить, а может, чаю?

— Поспать бы, — сказал я.

Корнет хихикнул.

— Есть тростниковый шнапс, — сказал он. — Говорят, чем-то сильно отличается от картофельного. А по-моему, просто жжёного сахара добавили, и всё.

— Давайте, — сказал я.

Он протянул руку куда-то за себя и выволок пузатую чёрную бутыль. Из-под стола достал стопку бумажных стаканчиков.

— Извините, компанию не составлю — дежурство.

— Не смею настаивать, — сказал я.

— А вы забавный, — он сказал это, внимательно контролируя глазом падающую в стакан струйку.

— Мне говорили, — согласился я, принимая стаканчик.

Шнапс был действительно хорош. Я даже знал откуда-то, что правильно он называется не «шнапс», а иначе, но вспомнить не мог. Делают его на юге и пьют в самую жару…

— Сначала, извините, формальности, — сказал корнет, раскрывая папку и вытаскивая из неё «опросный лист» — знакомый бланк, очень знакомый… — Полное имя?

— Моорс, Динуат.

— Число исполнившихся лет?

— Тридцать шесть.

— Образование?

— Военное училище имени маршала Армали.

— Семейное положение?

— Не женат.

— Сведения о ближайших родственниках?

— Сводный брат Чак, сидит этажом ниже. Его жена и дочь. Двоюродный дядя доктор медицины Мор Моорс, проживает в Парабайе. Вроде бы все… Во всяком случае, больше вспомнить не могу.

— Место жительства?

— Город Верхний Бештоун, санаторий «Горное озеро».

— Там и работаете? Или служите?

— В настоящее время — вольный старатель. Ну, или в недавно прошедшее.

— Поня-атно… — протянул корнет и посмотрел за моё плечо. Я оглянулся. Там был только шкаф. — Ладно, с формальностями всё. Про то, что мимо вас и через вас захваченную докторшу не проводили, мне сказали. Так вот… — он посмотрел на только что заполненный (на одну двадцатую примерно) опросный лист, будто рассчитывая там что-то неожиданное для себя увидеть. — Вы в каком звании ушли в отставку?

— Я не уходил в отставку — сказал я. — Скорее всего, я числюсь погибшим.

— Вот как? — удивился корнет.

— Вы же, наверное, знаете, что произошло в Верхнем Бештоуне?

— К стыду своему, нет.

— В День Прояснения там погибло почти всё население — и гражданские, и гарнизон. Один из офицеров сошёл с ума и взорвал заложенные вдоль границы газовые мины. Потом там начались столкновения, переросшие в гражданскую войну. Захватившую весь этот край.

— А вы?…

— Получил отравление, но почему-то не умер. Примерно через год встал на ноги. Решил, что… ну, понятно.

— Но вам же положена пенсия, льготы всякие…

— Ничего мне не положено, — сказал я. — Я ведь не присягал Республике. Стоял на страже преступного режима.

— Понятно, — кивнул он. — А в каком вы звании были?

— Штаб-майор.

— Гвардии?

— Ну, естественно. Командовал ротой прикрытия.

— Понятно… — повторил он. — А старательством который год промышляете?

— Два сезона полных и один частично, — сказал я, прибавив лишний полный сезон.

— То есть в Долине ориентируетесь хорошо?

— Насколько это вообще возможно.

— Понятно, — снова сказал он. — Поможете нам найти нашу докторшу? Её наверняка держат где-то в Долине.

— А что, такой ценный кадр?

— Начальник говорит, что да.

Я сделал вид, что думаю.

— Отказаться же я не могу, правильно?

— Нет, ну почему? Можете… наверное. Просто — что дальше-то?

— Вот и я об этом.

— А так мы вас в штат введём, хоть что-то заработаете да домой увезёте. Соглашайтесь.