Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 166)

А оно всё вон как обернулось. И меня по полгода дома нет, и… нет, не сейчас.

Я к тому, что Эхи, островитянин который, он ещё лучше меня для всякого зимования был приспособлен, причём не обязательно одиночного. Классный компаньон — и вот здесь он, и в то же время под руку не суётся, не мешается, что нужно — делает сам, чего не нужно — не делает. Может говорить, может молчать. То есть, наверное, если кто-то сумеет озвереть в его компании — значит, он и сам благополучно задвинется, без посторонней помощи.

Хороший мужик, даром что архи.

Да…

Досидели мы тогда допоздна, гости наши у костра остались ночевать — не потому что мы такие сволочи, а просто им без шамана в неизвестном доме спать нельзя, шаман должен проверить и разрешить или там не разрешить, или беседу с духами места провести, — в общем, круг охотники нарисовали и улеглись, мы им ещё шкур подбросили. Сами только легли, как меня Эхи будит и я вижу — палец к губам прикладывает и за собой манит.

Выходим на крыльцо.

— Чаки, — говорит, — послушай. Ничего не слышишь?

Я спросонок не сразу понял, что нужно слушать, потом дошло. Тишину. Кивнул, глаза закрыл. Слушаю.

Тихо. Ну, в ушах пыхтит, ну, ветер где-то в скалах над головой погуливает. И я думал, что всё, сейчас скажу, тихо, мол, как вдруг…

Вот на самой тонкой ниточке, на самой границе слышимого — вдали — вроде как металл звякнул. Потом ещё раз.

Я посмотрел на Эхи, а он — на меня.

Можно было ничего не говорить: мы слышали одно и то же и об одном и том же подумали.

Я пошёл будить Князя, а заодно и надеть штаны — без штанов было сильно зябко.

— Вставай, — сказал я. — Солдаты.

Он молча спрыгнул с койки и зашуршал одеждой. Я нашарил один свой сапог и не мог найти второй; тогда я зажёг лампу.

Ровно в этот момент что-то стукнуло на крыльце, я оглянулся: дверь распахнулась, впёрлись две оскаленные собачьи морды и поверх них — три или четыре автоматных ствола. Я как стоял с сапогом в руках, так и замер.

— Лечь, руки за головы!

Легли. Голова к голове. Я шепнул: «Ты старатель». Не знаю, услышал ли Князь.

Руки мне быстренько и беззлобно заломили за спину, стянули ремешком. Подняли за плечи, посадили на койку. В дом набилась прорва народу. Собаки молча сопели. Я окинул взглядом людей. Всё рядовые, один штаб-ротмистр. Грязные, осунувшиеся — только что из болота…

Как там, интересно, наши горцы?

Князя тоже посадили на койку, и к нему офицер обратился первым:

— Кто вы?

Князь откашлялся.

— Старатели мы. Братья. Меня Дину зовут, а это Чак. Моорсы фамилия…

— Не врать мне! — штаб-ротмистр даже взвизгнул.

— А кто врёт? — сказал я. — Спросите в Бештоуне, нас там каждая собака знает.

— Какие вы старатели, старатели уже неделю назад убрались…

— Офицер, — говорю я, — не неделю, а четыре дня назад. И не убрались, а почикали нас хищники. Мы вот с брательником в Долине на ночь застряли из-за тумана, потому и уцелели. Пришли… а тут всё. От дома направо полсотни шагов пройдите, проверьте, земля ещё дышит… там они все лежат.

— Хищники, говоришь?

— Так точно. Людей перебили, «пушнину» забрали, машину увели. Вот ломаем голову, как самим выбраться.

— Ладно, проверим, что вы за старатели… Ещё посторонние здесь были?

— Вчера двое горцев приходили.

— Чего хотели?

— Каких-то дивных волков выслеживают.

— Горцы, — сказал офицер. — Нет, это вряд ли… Короче: тут неподалёку экспедиция научная расположилась, так кто-то проник в расположение и похитил врача, да заодно её адъютанта зарезал.

— То есть врач — женщина? — спросил Князь.

— Женщина, да. Видели?

— Нет, не пришлось… А следы что, к нам привели? — Князь кивнул на собак.

— Не ваше дело. Пойдёте с нами, там во всём разберемся.

— Дайте хоть вещички собрать, — сказал я.

Впрочем, вышли мы всё равно утром. Вместе с солдатами, оказывается, пришёл ещё штатский, который очень заинтересовался нашей кладовкой и долго по ней лазал с какими-то приборами. Что этот штатский из себя представлял, я понять не смог: то ли он мазурик, то ли из контрразведки; но в любом случае, мы с Князем его не интересовали, а интересовало только то, что в кладовке хранилось. Журнал добычи хищники прихватили с собой, а у нас же не принято спрашивать, что за «пушнину» соартельщик приволок, это только старшим положено было знать. То есть не то чтобы совсем нельзя об этом говорить, а так — дурная примета. Удачи не будет…

То-то сейчас удачи привалило!

В общем, расписал я мазурику, как бы на пару с Князем вспоминая, — а я сказал, что мы, считай, всегда вместе ходили, — какую «пушнину» удалось за сезон добыть, Князь что-то добавлял от себя… в общем, получился список довольно длинный, но без редкостей, то есть при продаже всё это едва бы покрыло затраты, а ведь надо ещё и семью кормить…

На это мазурик и указал пальцем. Да, говорю, провальный сезон, но жена ещё и учительствует, так что концы с концами сведём как-нибудь. Ну и с прошлого сезона кое-что осталось. И Князь добавляет: а, гори оно всё, баранка прокормит… и потом — не всё ли равно, какого и на сколько мы добра натаскали, когда раз, и всё увели подчистую? Мазурик напирает: ну а могло быть так, что какую-то редкость приволокли? Я говорю: наверное, могло, да только вряд ли, потому что тогда не было бы разговоров о продлении сезона — а они были…

Солдаты тем временем раскидали могилу, что-то выяснили, снова закидали. Офицер велел нам с Князем руки развязать, но глаз не спускать — особенно когда нас выгуливать выводят. Мы, ясное дело, гуляем, повода для подозрений не подаём, только по сторонам смотрим…

Горцы ушли бесшумно и быстро, но шкуру с черепом прихватили. А вот куда сумел зарыться Эхи — так, что его и собаки не учуяли, — я так тогда и не понял.

(Потом только узнал, что он запрыгнул на крышу продуктовой кладовочки — это была такая отдельно стоящая будка на невысоких сваях — и распластался по ней; как его не заметили, я не понимаю, но факт остаётся фактом.)

Наконец тронулись.

Снег, надо сказать, довольно сильно просел за прошедшую ночь — наверное, потеплело. Вокруг всё было истоптано, но вблизи столбов я увидел цепочку волчьих следов: подошёл из темноты, столб оросил и ушёл. Хотел я сказать офицеру, что надо бы соблюсти обычай, но почему-то не стал. Не знаю, почему.

Вели нас с Князем порознь, разговаривать не давали. Прошли мы кое-как гать, выбрались на твёрдое, миновали пирамидку, привал две минуты… Сейчас надо было искать тропу, уходящую вправо, а там разбираться с вешками. Но офицер почему-то показал прямо, к опушке Ржавой рощи.

Что странно, мазурик их, который, похоже, стал теперь проводником, согласился с направлением и пошёл первым. Следом на небольшом расстоянии один солдат, за ним Князь, за ним два солдата, потом я, за мной штаб-ротмистр, за ним ещё пятеро солдат. Все что-то тащили, только мы с Князем двигались налегке.

Но куда же мы идём? Я представил себе план местности, и получалось, что впереди будет опушка леса, потом болотце, которое надо будет огибать, дальше странное место, которое многие у нас полагали остатками деревни (в траве там были прямоугольные и квадратные проплешины как раз в размер фундаментов, другое дело, что никаких фундаментов там не было, такая же земля, как и рядом, где всё росло достаточно буйно), а потом совершенно непроходимое поле каменных обломков. Мы туда изредка ходили за «пушниной», хотя место считалось бедноватым — но с точки зрения попасть куда-то — это был тупик. То есть можно было уйти ещё левее, но там начинались места по-настоящему опасные.

О чём я и сказал офицеру.

Он велел мне заткнуться и идти, куда ведут.

Так мы миновали рощу, миновали проплешины — с тропы их было хорошо видно: снег на них лежал и не таял, — и вышли к краю каменного поля. Глыбы здесь попадались самые разные, и размером с городские дома, и поменьше, и кучи обычных булыжников. Между большими камнями можно было протиснуться, через камни поменьше перебраться, но чем дальше, тем труднее было протискиваться и перебираться, а потом вдруг нападал неясный страх, и это был не страх заблудиться — хотя и стрелка компаса крутилась как хотела, и звуки приходили отовсюду сразу, и метки, которые ты оставлял на камнях, вдруг становились неприметными… нет — наваливалось чувство, что всё кончено, что ничего больше не будет, что надо сесть и помереть. И ты, конечно, потихонечку сдавал назад…

В общем, редко мы совались в эти камни, и никогда в одиночку. Разве что Руг… он всё-таки странный был.

С километр мы прошли по кромке поля, обходя отдельно лежащие глыбы, а потом проводник притормозил, и офицер дал команду на привал. Солдаты охотно побросали вещмешки, повалились на землю, задирая ноги, защёлкали портсигарами. Я хотел подойти к Князю, но его конвоир выставил автомат:

— Назад! Не положено!

— Предупреждать надо, — сказал я и повернулся спиной. Достал кисет, стал набивать трубочку. Закурил. Позвал: — Командир!

— Что? — оглянулся штаб-ротмистр.

— Здесь нехорошее место для отдыха. Подземные молнии случаются.

Он чуть не подпрыгнул, будто я сказал «Змеи!». Даже посмотрел под ноги. Потом подозвал проводника. Ну, я и проводнику то же самое сказал. Что вот буквально на этом месте в прошлом сезоне двух старателей убило — Магу-Шарманщика и второго, новенького, не запомнил имени.