Сергей Кудряшов – Сокровенный сердца человек. Жизнь и труды священномученика Серафима (Звездинского) (страница 24)

Но, наряду с нуждой и необеспеченностью, среди монахов возникла другая, противоположная крайность – чрезмерная обеспеченность. Некоторые ловкие монахи, благодаря искусной лести перед богатыми, благодаря своему назойливому попрошайничеству, успевали «собирать обильные подаяния, ведшие к роскоши». А другие монахи, пользуясь авторитетностью своего сана в глазах людей простодушных, прямо-таки вынуждали у последних пожертвования в свою пользу. Вот что пишет преп. Нил монаху Александру: «несообразное нечто, кажется мне, делаешь ты, среди оскорблений и в раздражительности принуждая некоторых приносить себе плоды. Это называться будет не плодоношением, но насилием, срамотой, крайней неблаговременностью, чем-то более строгим, нежели общественные требования, и более тягостным, нежели народные взыскания. Но умоляю тебя положить конец сему неприличию» (1 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 324). Так в среде монахов возникло два противоположных класса людей: бедных, неимущих и богатых, многостяжательных. В своих сочинениях преп. Нил не находил слов, чтобы достойно восхвалить первых, резко осуждая в то же время последних. Нестяжательность в восхвалении св. Нила есть как бы копия райской жизни первого человека. Нестяжательный монах – это «непричудливый путник, на всяком месте» находящий «себе пристанище»; это – «высокопарящий орел, тогда только» опускающийся вниз за пищей, когда вынуждает потребность; это – небожитель «с горними», собиратель сокровища на небеси; это – «не дающийся в руки борец, легкий течец, скоро достигающий к почести вышнего звания» (Фил. 3,14). Монах же многостяжательный – «пренагруженный корабль, легко потопляемый в мятущихся от бури волнах»; узник попечений и многих забот, «пес, привязанный цепью» (3 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 208–211).

Благодаря, с одной стороны, необеспеченному положению, с другой – развившейся, вследствие мирских подаяний, страсти к наживе, в монашество был привнесен в значительной степени мирской элемент. Стало замечаться тяготение «к житейским занятиям», «к постыдным промыслам», к «искусствам прибыльным» (4 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 6). «Держимся еще, – жалуется преп. Нил, – за рукоять рала, храня честную наружность, но стали уже непригодными для небесного царствия, потому что возвратились вспять и с великим тщанием держимся того, что обязаны были забыть, стараемся уже не о жизни, не требующей издержек и хлопот, безмолвие не признается у нас потребным к избавлению себя от застаревших нечистот, уважается же множество дел… и соревнование о вещественном препобедило спасительные советы» (1 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 7). «Мы, возлюбленные, – увещает преподобный монахов, – мы, которые по любви к добродетели, как думаем, отрешились от мирской жизни, отреклись от мирских похотей и обещались идти вслед за Христом, для чего снова вдаемся в житейскую рассеянность и на зло себе созидаем то, что прежде так прекрасно разорили… Для чего вещество, которое научены мы пренебрегать, ставим на великое, имея привязанность к деньгам и имуществу, деля ум на многие и бесполезные заботы… Если предлежит нам любомудрствовать, то обладать имуществом – излишнее дело для любомудрия, которое дает обет для душевной чистоты быть чуждым самого тела» (2 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 13–14). У стяжательных монахов, по свидетельству преп. Нила, было даже нечто вроде своего хозяйства. Некоторые из них имели свой виноградник, свой сад, свой скот. А так как строгой организованности хозяйства не было, то возникали разные неурядицы. Случалось, что кто-либо отнимет у другого часть виноградника и присоединит к своему, на поле другого пустит свой скот, отведет воду, текущую в чуждой сад. Подобные неурядицы были источником всевозможных распрей, споров, доводивших монашествующих даже до судов. «Ужели, – с удивлением вопрошает преп. Нил, – ужели должно за это бесноваться, стать хуже неистового… к судилищам пригвоздить ум, который обязан заниматься созерцанием Сущего, и созерцательную силу обратить на делопроизводственную хитрость, чтобы с успехом изобиловать тем, что для нас нимало не полезно» (1 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 15). У преп. Нила есть целое письмо «монахам, любителям тяжб» – Неадию, Олимпию, Андромаху, Юлию, Химазию. Преподобный порицает их за то, что они «отреклись от приличного им безмолвия и служения молитвами и псалмами, забыли священный обет и принятый на себя образ, оставили место своего подвижничества и бесстыдно хлопочут о чужих делах, непрестанно проводят время в мирских судилищах и вносят туда несказанный шум и мятеж, так что, – говорит преп. Нил, – самые народные начальники смеются над вами, и крайне осуждают вас» (2 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 3. стр. 39). В письмах к монаху Дмитрию преп. Нил предостерегает последнего от «общения с теми, которые, и по вступлении в иноческую жизнь, любят гордость, надувают щеки, высоко поднимают грудь и проводит время в судах».

Легкая, свободная, сравнительно с отшельнической, жизнь общежительных иноков привлекала в монастырь людей, нисколько не заботившихся о нравственно-духовном преуспеянии. Ряды иноков заняли лица, кои «благочестие» почитали «средством к приобретению» (4 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 8). В своем слове «к Евлогию монаху» преп. Нил явно противополагает монахов, не заботившихся о тленном, тем, «которые из выгоды творят молитвы, думая, что благочестие доставит им прибыль» (5 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 223). Иночество было местом, куда убегали от несения государственных повинностей – от исполнения «трудных служений» (6 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 9). В иночестве процветала бесстыдная гордость, лицемерие. «Иной, – говорит преп. Нил, – приняв на себя этот почетный образ, подъемлет брови по-фарисейски, высоко думая об одном внешнем образе, как о преспеянии в добродетели… видимой внешностью показывает в себе знание, которого не отведывал и краями уст, оказываясь вместо пристани подводной скалой, вместо храма повапленным гробом, вместо овцы волком, на гибель уловляемых видимостью». Лицемерие не хотело оставить в покое и тех, поистине великих, подвигов, которые всегда вызывали в душах верующих благоговейное удивление. Лицемерие коснулось того, что служило выражением благородного, возвышенного героизма духа, в своем стремлении к Сущему не останавливавшегося ни перед какими трудностями, ни перед какой борьбой с греховным началом. Развившись в общежительном монашестве, лицемерие стало выдвигать лицемерных подвижников, унижавших только высоту подвига. Преп. Нил всеми силами восстает против таких подвижников. Так, в одном из своих писем он резко обличает некоего монаха Филумена, ушедшего в затвор. Письмо преподобного к этому Филумену дышит такой иронией, такой горячностью обличения, что мы считаем необходимым привести его здесь целиком. Вот что писал преподобный Филумену: «Хвала вашим доблестям в отшельничестве! Хвала вашим победным памятникам на поприще добродетели! Но паче хвала вашей суетной, лицедейной и притворной жизни в затворе! Ибо и от тех, которые на рынке со всем жаром заняты торговлей, и в судебных местах заводят тысячи тяжб и разных словопрений, ничем, кажется, не отличаешься ты, выдумываешь всякого рода хлопоты, кричишь с гневом, скрежещешь зубами, из этой своей западни ругаешь, осмеиваешь, злословишь, укоряешь всякого, кто ни случится, протягиваешь руки свои в окно и бьешь братию, и шумом, и смятением, и беспорядком, и расстройством наполняешь бедную келью, которая, хотя и бесчувственна и неодушевлена, но воздыхает, может быть, о жестокости и лютости, как в клетке какой заключенного в ней зверя, или лучше сказать, и зверей превзошедшего яростью монаха. Скажи мне, прошу тебя, что ты приобрел, затворившись в этой хижине? Какую пользу снискал душе своей, укрыв тело за этими стенами? Сказано: бысть Ефрем, как опреснок, не обращаем к лучшему (Ос. 7, 8). Какая была тебе польза занять эту хижину? Когда облекали тебя в это досточестное иноческое одеяние? Какой авва возлагал на тебя благословляющую руку? Откуда ты заимствовал этот простонародный, подлый нрав? Где не развлекаемые ничем молитвы и беспечальные собеседования с Богом? Куда изгнал ты псалмы и песнопения? Куда заставил бежать безмолвный образ мыслей? Где оставил священные наставления отцов? Где совоспитанники, сожители, однодомники иноков – мир, тишина, покой, вера? Какое дерзновение будешь иметь в день воздаяния?» (1 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 3, стр. 48–49). Еще дальше Филумена в деле подвигов пошел Никандр. Последний, стремясь стяжать себе славу, взошел «на высокий столп». И отсюда «упоевался человеческими рукоплесканиями», отсюда любовался окружавшими его женщинами. «Ни с чем не сообразно, – пишет преп. Нил Никандру, – телом стоять на высоком столпе у всех на виду и в славе, а помыслами увлекаться долу, не хотеть и подумать о чем-нибудь достойном небесного, и в эти дни беседовать только в сладость с женщинами. Ибо прежде с усердием обращал ты речь свою к мужам, а теперь, большей частью, принимаешь к себе жен».

Такое дезорганизованное состояние общежительного иночества могло вызывать к себе только отрицательное отношение. Миряне, не видя в иноках ничего, что заслуживало бы уважения, порицали иночество, на самих иноков смотрели, «как на бездельную толпу»; «потому что, – говорит преп. Нил инокам, – не имеем, как следовало бы, никакого отличия перед прочими, хотим быть известными не по жизни, но по одежде, от трудов для добродетели отказываемся, а славы за оные желаем с неистовством, показывая в себе одну тень прежней истины!»; (2 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 9). «Посему-то, – продолжает преподобный обличение монахов, – и имя Божие хулится, и жизнь вожделенная сделалась предметом омерзения, соделалась презренной, и проходящие ее у всех в посмеянии, и… вообще о монашеской жизни рассеивается худая слава». Мало того, монашествующих, назойливых в своем попрошайничестве, бессовестно втиравшихся в дома богатых, боялись, как проказы, изгоняя подчас из городов, и всячески стараясь избегать их. «Иной, – говорит преп. Нил, – скорее вверится разбойникам и подкапывающим стены, нежели проходящим монашескую жизнь, рассуждая, что удобнее остеречься от злоумышляющего явно, нежели от внушающего доверие с умыслом заманить в сети». Такое отрицательное отношение мирян к иночеству признается преп. Нилом вполне справедливым и заслуженным. «Не будем, – говорит он, – почитать для себя постыдным, что те, которых признаем низшими и называем мирянами, укоряют нас в нарушении законов Спасителя, и те, которые должны у нас учиться, учат нас пренебреженным нами заповедям Господним. Ибо, когда ссоримся, и скажут они нам: «рабу Господню не подобает свариться, но тиху быти ко всем» (2 Тим. 2,24), и еще, когда спорим о деньгах и имуществе, и заметят они нам: «хотящему ризу твою взяти, отпусти ему и срачицу» (Мф. 5, 40), тогда иное ли что сделают, как, издеваясь над нами, осмеют и пристыдят нас за противоречие дел данному обету?» (1 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 15).