Сергей Кудряшов – Сокровенный сердца человек. Жизнь и труды священномученика Серафима (Звездинского) (страница 21)

Кроме того, отшельники участвовали вместе в ночных бдениях. Последние отличались у них большой продолжительностью и оканчивались уже к глубокому утру. Так, говоря о нашествии на отшельников варваров, преп. Нил замечает: «в глубокое утро сии беззаконные устремляются на богочестивых, едва только окончивших священные песнопения» (1 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 359). Такое продолжительное неусыпное пребывание в бдении напоминало собой неусыпность «сладкопевного соловья, когда целую ночь не прекращает он своего сладкопения» (2 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 2, стр. 275).

Продолжительные бдения, постоянная бодрственность и трезвенность возможны лишь при подавлении плотского мудрования, при умерщвлении жестоковыйности тела (3 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 9). И отшельники, действительно, умирили, сократили «игривость скудостью», строгим воздержанием соделав ум свой светлой звездой «на чистом небе». Воздержание свое простерли они и на качество пищи, и на количество. Пища была самая скудная: «дикорастущие овощи, древесные плоды», которые также сушились и заготовлялись на зиму, «и в редкость хлеб». «Немногие из них, – говорит преп. Нил про отшельников, – зная приготовление пищи из хлебных зерен, бесплодие пустыни прилежанием могут принудить к произращению жита, малым заступом возделывая небольшое количество земли, сколько нужно, чтобы пожить со скудостью. Многие же, возлюбив наскоро уготовляемую и безыскусственную трапезу, употребляют в пищу дикорастущие овощи и древесные плоды, и навсегда распростились с хлопотами поваров и хлебопеков, чтобы, потратив много времени на услужение телу, не стать нерадивыми к занятию чем-либо более необходимым, но чистым умом трезвенно служить Богу, не обременяя помысла упоением плоти, и запахом варений не льстя сластолюбием чрева» (5 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 379, 359, 352). Количество принимаемой пищи тоже доведено было отшельниками до minimum'а, «чтобы не умереть только вопреки воле Жизнодавца, и чрез то не понести утраты в наградах за делание доброго в жизни сей».

Одни из них вкушали пищу только один раз в неделю. Именно «в день воскресный, продолжение всей седмицы проводя в неядении», другие дозволяли себе вкушение пищи «дважды в седмицу», наконец, третьи вкушали пищу «чрез день». «Желали бы они, – замечает преп. Нил про этих пустынников, – ни в чем не иметь нужды, и жить, не вкушая пищи, но покоряются законам природы, едва склоняемые к тому нуждами телесными, и тогда только снисходя к удовлетворению сей потребности, когда дознают, что жизненная сила совершенно изнемогает и не в состоянии услуживать добродетели в предстоящих трудах». С неприхотливостью же и суровостью относились отшельники и ко всем другим своим материальным потребностям. Вот как, например, преп. Нил описывает одного отшельника: «Одеждою служил ему многолетний, равный годами пребыванию его в пустыне, и во все это время ни разу не перемененный, плат. Ни сандалий, ни сапога не было у него на ноге, связка пальмовых листьев и кожа серны были для него постелью, когда отходил ко сну, недолго от дневных трудов упокоевая тело, изнуренное усиленным деланием; потому что большую часть ночи, равно как и дня, проводил в пении и молитве, рассуждая, что в эти времена беседует он с Богом, и часто повторяя с Давидом: да усладится ему беседа моя». (Пс. 103, 34). И такая твердость, такое терпение и воздержание тем более удивительны, говорит преп. Нил, что эти отшельники «проводят жизнь в той пустыне, в которой Израильтяне, проходя только оную, возроптали, питаясь готовой с неба божественной пищей и жалуясь на сию трапезу… Но сии пустынники, терпя недостаток в необходимом, во всякое время любомудрствуют в пустыне, сами себе служа учителями благочестия». Само собой разумеется, при полном отречении от всего, что могло напоминать о земном комфорте, земных удобствах, и экономический вопрос – вопрос о материальном содержании, преследующий эти удобства, и являющийся, обыкновенно, столь сложным и запутанным, у отшельников должен был решаться очень просто. То, что всегда осложняет его, служит главным запутывающим его узлом, – деньги – были чужды отшельникам. «Не в обращении у них, – говорит преп. Нил, – златица Кесарева (Мф. 22, 19), потому что не знают ни купли, ни продажи. Каждый даром доставляет другому нужное, и в дар за то получает, чего не достает ему. Овощи, древесные плоды, и в редкость хлеб, взаимно уделяются друг другу с щедростью, в знак любви даже в избытке употребляющей то, что у кого есть; придает же ей цену не разнообразие вещей, но великодушие в расположении, и в малых дарах весьма ясно показывая богатство усердия». Такой идеальной, чисто евангельской простотой проникнут был быт монахов и отшельников! Подлинно, «небесный устав жизни» лежит в основе быта этих тружеников креста; подлинно, это было «небесное жительство», совлеченное «на земле»; поистине, «утвердившись в таком состоянии, стали они как бы светильниками, озаряющими мрачную ночь жизни, окружающей их невольностью указуя всем, как удобно укрыться в пристань, безвредно избежав приражения страстей».

Но было бы, однако, большим заблуждением с нашей стороны, если бы мы стали представлять себе жизнь отшельников только в таком виде, как исполненную «неволненности» и мира. Отшельника часто обуревали демонские искушения, демонские страхования. Иногда демон смущал отшельника «целые ночи и целые дни» (1 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 3, стр. 62), смущал самыми разнообразными угрозами: голосами, колебаниями домов, молниями, тысячами искр, угрызениями змей и верблюдов, шумом, стуком, свистом, смехом, плясками и другими кознями. Страхования не покидали иногда отшельника и в то время, когда он «поздно вечером» выходил из своей кельи, может быть, чтобы полюбоваться звездным небом, или направиться в храм к общей молитве, и тут нападал на него демон боязни, заставлявший его «бежать назад». В случае, когда страхования настолько усиливались, что делали невозможным одинокое пребывание в келье, отшельник брал себе в сожительство «какого-нибудь боголюбивого человека», который, поселившись с отшельником, вместе с ним и молился, и пел псалмы, и пребывал в бдении, пока тот не получал «божественной пищи», и не изгонялся «лукавый демон»; после чего отшельник мог уже «снова небоязненно жить один» (4 Ibid. ч. 3, стр. 62–63).

Но все эти различные страхования были лишь искушениями внешними; они смущали душу путем чувственным, приражались к душе, но сама она не приражалась к ним, не срастворялась с ними, не считала их как бы своим порождением. Искушения, воспринимающиеся душой до неотделимости их от нее, шли путем внутренним. Это – искушения от демона, «который делает душу бесчувственной». Во время таких искушений душа подвижника выходила «из собственного своего состояния»; охватывалась каким-то нигилизмом. В эти минуты для отшельника не существовало ни страха Божия, ни благоговения, грех не вменялся «в грех», беззаконие не почиталось «беззаконием», сказания «о мучении и суде вечном» становились пустыми речениями, вызывающими один смех. «Ударяешь ты, – говорит преп. Нил, – в перси, когда душа стремится ко греху, и она не чувствует этого, говоришь ей от писаний, и она, в совершенном ослеплении, не слышит; представляешь ей укоризну людей, и она ни во что вменяет людской стыд, и вовсе не понимает его, наподобие свиньи, смежившей глаза и пробивающейся сквозь ограду» (1 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 291). Эти ужасные искушения – специально отшельнические, пустынные. В таких громадных размерах их не могло быть там, где видны были страдания «других», видны были удрученные «болезнями, бедствующие в темнице». При виде подобных бдений, «душа мало-помалу приходит в сокрушение и сострадание, и отъемлется слепота, происшедшая от демона. Но мы, – замечает преподобный Нил про отшельников, – лишены этого, по причине пустыни и по редкости у нас немощных» (2 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 291).

Мы видели, что отшельничество существовало в двух видах: подлинно-строгом, при котором отшельники жили в подземельях и пещерах, и в более легком, при котором жизнь отшельников протекала в хижинах, кельях. В своем последнем виде отшельничество, сказали мы, приближалось уже к общежитию и именно, к киновитной форме его, к общежитию в широком смысле слова. Вся разница тут была лишь в количестве лиц, занимавших келью. В отшельничестве келья занималась только одним лицом, а при общежитии киновитном – двумя или тремя. Можно видеть из свидетельства преп. Нила, что в келье поселялось, собственно, два лица, а третье являлось в качестве прислужника. Так, говоря об убиении варварами двух старцев, преп. Нил замечает: «вслед затем умерщвляют и прислуживавшего обоим отрока» (1 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 360). Живя совместно келейной жизнью, монахи до того свыкались друг с другом, до того привязывались друг к другу, что, когда, например, один отлучался куда-нибудь «по делам службы» и долго не возвращался, то другой с нетерпением ожидал его прихода, беспокоился, волновался, видел его даже во сне. Такое сильное беспокойство по ушедшем друге дало преп. Нилу повод дать монаху Евлогию на этот счет целое наставление (2 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 265). У преп. Нила мы находим указания и на общежитие в тесном смысле слова, когда монахи живут в одном здании, составляя из себя одну цельную семью, одно общежительное братство. Последнее могло налагать на того или другого из своих членов те или иные обязанности, исполнение которых вызывало иногда в монахах ропот. По этому поводу преп. Нил пишет монаху Кириллу: «Не ропщи, человек, потому что роптать несвойственно монаху, если бы случилось тебе и смертной подвергаться опасности, исполняя то, что приказано тебе братством» (3 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 3, стр. 18–19). «Под распоряжением» же братства и «новопоступивший монах» оканчивал «обучение свое послушанию» (4 Твор. преп. Нила Синайского, ч. 1, стр. 266). Нередко самая жизнь общежительная была предметом неудовольствия для монахов. Некоторые монахи тяготились ею. Живя в одном здании, вынужденные видеть постоянно одних и тех же лиц, они, естественно, раздражались, у них являлось естественное желание побыть с самими собой, пожить своим собственным внутренним миром, чтобы другие не заметили как-либо этой интимной жизни. И вот, монахи, находившиеся в общежитии, начинали «ублажать живущего в уединении»; рвались выйти из общежития, «избрать уединение», сделаться отшельниками, «чтобы некому было возбуждать на гнев» (2 Твор., ч. 3, стр. 249; ч. 1, стр. 267); их манила к себе пустыня, исполненная «тишины», «свободная от всякого мятежа», дающая «в безмолвии простор душе, любомудрствующей о видимом, и через видимое» приближающейся «к боговедению» (2 Твор. преп. Нила, ч. 1, стр. 329–330).