Сергей Краснов – Не то, что кажется (страница 2)

К нему однажды пришла пациентка — пожилая женщина, направленная с подозрением на стенокардию. Лев Борисович обследовал её безупречно: нагрузочные пробы, эхо, холтер6. Сердце было относительно здоровым для её возраста. Боли — были. Реальные, она не симулировала, он это видел. Но коронары чистые7.

— У вас нет стенокардии, — сказал он ей. — Сердце в порядке. Боли неишемические.

— А отчего же болит, доктор? — спросила женщина.

— Не по моей части, — сказал Лев Борисович и выписал ей направление к терапевту. Логически — все безупречно. Его дело — исключить кардиальную причину. Исключил. Дальше не его дело.

Женщина ушла, и он забыл о ней через минуту, потому что она была закрытым случаем, решённой задачей.

А Майя, годы спустя, услышав эту историю в числе прочих, поинтересовалась у него:

— А вы спросили её, что у неё в жизни? Отчего могла бы болеть грудь, если не сердце?

— Зачем? — удивился Лев Борисович. — Это не моя специальность.

— У неё муж умер за месяц до этого, — сказала Майя. Она не знала этого наверняка, но угадала, и потом, по описанию, оказалась права — Лев Борисович навёл справки и обомлел: муж пациентки действительно умер за пять недель до визита. — У неё болело сердце, доктор. В прямом смысле, который вы считаете переносным. Горе давит на грудь физически. Это называется «синдром разбитого сердца», такоцубо, у него даже код есть, кардиомиопатия от острого горя, вы это знаете лучше меня. А вы исключили ишемию и отправили её к терапевту, не спросив, что у неё с жизнью. Вы вылечили её коронары, которые были здоровы, и не заметили её разбитого сердца, которое было настоящей болезнью.

Лев Борисович тогда долго молчал. Потому что синдром такоцубо он знал прекрасно — острая сердечная недостаточность, спровоцированная сильнейшим эмоциональным потрясением, сердце буквально меняет форму от горя, становится похожим на японскую ловушку для осьминогов, отсюда, собственно, и название. Он знал болезнь, при которой сердце разбивается в буквальном, кардиологическом смысле. И всё равно не связал. Потому что для связи нужно было спросить человека про чувства, а спрашивать про чувства он не умел — ни у пациентов, ни у себя.

Сколько их прошло через его руки — людей с разбитыми сердцами, у которых он лечил просто насос…? Он не знал. Он не спрашивал. Он чинил гидравлику и не видел, что иногда поломка — в той части, которой по учебникам просто нет, а по жизни есть, и она называется тем самым словом, над которым он смеялся.

В среду он пошёл в ту же кофейню. Из научных соображений.

Он сформулировал гипотезу: если симптом аллергический (ваниль) или связан со средой кофейни, он повторится. Если симптом случаен — не повторится. Чистый эксперимент. Лев Борисович любил чистые эксперименты.

Майя была за стойкой.

— Гользин Л. Б., — сказала она вместо приветствия. — Капучино, средний, две трети молока, без корицы.

И грудная клетка…сжалась. Он зафиксировал - 14:51, — почти то же время, что вчера. Гипотеза о среде подтверждалась: симптом возникал в кофейне. Но Лев Борисович, человек строгий, понимал, что эксперимент нечист — переменных слишком много. Кофе, запах, помещение, девушка. Надо изолировать переменную.

— Скажите, — обратился он к Майе со всей серьёзностью научного работника, — у вас в напитках есть ваниль?

— В сиропах. Вам в капучино не кладут.

— А в воздухе? Ароматизаторы, свечи, диффузоры?

Майя посмотрела на него внимательно. У неё были серые глаза с тем особенным выражением, которое бывает у людей, много видевших чужую боль, — спокойное, без сентиментальности, но и без чёрствости. Глаза человека, который знает, что проходит всякое, и поэтому ничего не боится.

— Вы аллергик? — спросила она.

— Я выясняю, — сказал Лев Борисович. — У меня появился симптом. Я устанавливаю провокатор.

— Какой симптом?

— Сдавление в грудной клетке. Загрудинное. Возникает здесь.

Майя оперлась локтями о стойку. Очереди не было — мёртвый час.

— У нас нет ванили в воздухе, — сказала она. — Никаких диффузоров, хозяин жмот. Так что это не ваниль.

— Тогда что? — спросил Лев Борисович, и в его голосе впервые за много лет прозвучала нота, которую он сам не распознал, а Майя распознала сразу, потому что работала в неврологии и видела, как взрослые сильные люди теряются, когда тело начинает говорить на языке, которого они не знают. Нота называлась «беспомощность».

— А когда именно сдавливает? — спросила Майя. — В какую секунду?

Лев Борисович был честен. Честность была его базовой настройкой — он не умел врать, потому что враньё требует понимания, что чувствует собеседник, а он этого не понимал, и потому говорил всегда правду, иногда чудовищную, чем прославился среди пациентов и их родственников.

— Когда вы поворачиваетесь ко мне, — сказал он. — И когда называете мой заказ по памяти.

Майя помолчала. Потом улыбнулась — не насмешливо, а как-то очень мягко, и от этой улыбки грудную клетку Льва Борисовича сдавило так, что он чуть не сел.

— Возьмите капучино, — сказала она. — За счёт заведения. И сходите всё-таки к кардиологу. На всякий случай.

— Я кардиохирург, — сказал он. — Я лучше любого кардиолога.

— Тогда, — сказала Майя, — вы в беде.

Он не понял, что она имела в виду. Он унёс эту фразу домой и крутил её весь вечер, как непонятный анализ. «Тогда вы в беде». Почему я в беде, если я лучше любого кардиолога? Логически это означало, что моя компетентность является фактором риска. В каких случаях компетентность — фактор риска? Когда болезнь не в той области, в которой ты компетентен. То есть Майя предполагала, что у меня болезнь не по кардиологии.

А по чему?

Он открыл файл «Состояние» и записал новую строчку:

Среда, 14:51. Симптом повторился. Не ваниль (отсутствует). Чёткий провокатор: М. поворачивается / называет заказ. Гипотеза: условный рефлекс? Аллергия на человека (?). пометка на полях: «вы в беде» — что имела в виду?

И, подумав, добавил вопрос, который для нормального человека был бы смешон, а для него был вершиной самонаблюдения, на которую он сумел вскарабкаться:

Может ли человек быть аллергеном?

В четверг он не пошёл в кофейню. Из принципа. Учёный не должен идти на поводу у симптома — учёный должен контролировать условия.

Он провёл день в клинике, оперировал — двойное аортокоронарное8 шунтирование, четыре часа, безупречно, — и заметил, что грудная клетка в операционной не сжимается совсем. Ноль. Это было важное наблюдение, и он, моя руки после операции, проговорил его вслух ассистенту, молодому Сенину:

— В операционной симптом отсутствует.

— Какой симптом, Лев Борисович? — спросил Сенин.

— Загрудинное сдавление. Беспокоит вторую неделю. В операционной — ноль. Вне операционной — есть.

— Может, вы тут просто в своей тарелке, — сказал Сенин, стягивая перчатки. — Дома стресс, на работе отдыхаете. У меня так же. Я на дежурстве спокойнее, чем в гостях у тёщи.

Лев Борисович остановился с намыленными руками. Гипотеза Сенина была примитивной, но содержала зерно. Симптом контекстно-зависим. Он отсутствует там, где Лев Борисович контролирует ситуацию (операционная — территория абсолютного контроля), и присутствует там, где не контролирует. А где он не контролирует? В кофейне. Рядом с Майей.

— Сенин, — сказал он. — Что вызывает у человека потерю контроля?

— Алкоголь, — сказал Сенин. — Усталость. Сильные эмоции.

— Какие именно эмоции?

Сенин посмотрел на заведующего с лёгким недоумением. Вопрос был странный — как если бы хирург спросил, с какой стороны держат скальпель.

— Ну... страх. Гнев. Влюблённость, — сказал Сенин и почему-то засмеялся. — От влюблённости вообще крышу сносит, какой уж тут контроль.

— Влюблённость, — повторил Лев Борисович задумчиво, как повторяют название редкого синдрома. — Какие у неё симптомы?

Сенин засмеялся громче, решив, что заведующий шутит — заведующий шутил примерно раз в год, и каждая шутка входила в анналы отделения. Но Лев Борисович не шутил. Он спрашивал всерьёз. Он действительно не помнил симптоматику влюблённости, потому что в последний раз был влюблён, по его подсчётам, лет в двадцать, до медицинского, и с тех пор это состояние не возникало, а описаний он не запоминал — несущественная информация, в учебниках кардиохирургии её нет.

— Тахикардия, — стал перечислять Сенин, всё ещё улыбаясь. — Потеря аппетита. Бессонница. Навязчивые мысли об объекте. Эйфория. Тревога в отсутствие объекта. Ну и это... — он показал на грудь, — сжимается тут. «Сердце ёкает», как говорят.

— Сердце не ёкает, — машинально поправил Лев Борисович. — Сердце не способно ёкать, у него нет для этого механизма. То, что в быту называют «ёкнуло сердце», — это экстрасистола9 или субъективное ощущение сдавления, связанное с...

Он осёкся.

Связанное с чем?

Он стоял у раковины, вода текла, и впервые за две недели в его безупречной логической машине образовался зазор, маленькая щель, в которую он заглянул — и отшатнулся. Потому что в щели было что-то, чего он не хотел видеть. Какое-то слово. Большое, неудобное, не помещающееся в файл «Состояние».

— Лев Борисович? — позвал Сенин. — Вода льётся.

— Да, — сказал Лев Борисович и закрыл кран. — Спасибо, Сенин. Вы свободны.

Он шёл домой пешком — он жил в двадцати минутах от клиники, и обычно эти двадцать минут посвящал обдумыванию завтрашних операций. Сегодня он обдумывал список Сенина. Тахикардия — нет, у меня нормальный пульс, я измерял. Потеря аппетита — он задумался и понял, что да, последнюю неделю он почти не ест, оставляет половину, думал, что отравился, даже пил уголь. Бессонница — он спит хуже, просыпается в четыре, лежит. Навязчивые мысли об объекте — он немедленно подумал о Майе, о том, как она поворачивается, и грудную клетку сжало, прямо тут, на улице Маяковского, на углу, и он остановился и записал в телефон: 21:10, ул. Маяковского, симптом при мысли об М.