Сергей Краснов – Не то, что кажется (страница 4)

— Майя, — сказал он. — Чтобы подтвердить диагноз, нужна повторяемость. Согласны ли вы на серию... встреч? В исследовательских целях. Я буду фиксировать симптомы и проверю гипотезу влюблённости методом многократного наблюдения.

Майя посмотрела на этого сорокасемилетнего мужчину, заведующего кардиохирургией, светило, который только что предложил ей свидания, назвав их «серией встреч в исследовательских целях», и который держал её руку обеими своими, и у которого было лицо человека, заблудившегося в собственной груди.

— Согласна, — сказала она. — На серию. Только, доктор, у этого исследования есть побочный эффект.

— Какой?

— Привыкание, — сказала Майя. — Сильное. Лечится плохо.

— Я готов к рискам, — сказал Лев Борисович серьёзно. — Я подпишу информированное согласие.

И Майя поняла, что пропала, потому что устоять перед мужчиной, который предлагает подписать информированное согласие на любовь, было совершенно невозможно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Серия встреч

———

Лев Борисович подошёл к свиданиям как к клиническому исследованию, и это, как ни странно, оказалось лучшее, что могло случиться, — потому что единственный язык, на котором он умел приближаться к жизни, был языком метода, и через метод он, окольно, неуклюже, начал приближаться к чувству.

Он завёл новый файл. Старый, «Состояние», он переименовал в «Состояние (архив)» и открыл новый: «Протокол М.». В шапке написал:

Цель: верификация диагноза «влюблённость» методом многократного контролируемого наблюдения. Объект: Майя [фамилию он узнал на третьей встрече — Соколова]. Метод: совместное времяпрепровождение с фиксацией симптоматики.

Первое свидание (он называл его «сеанс № 1») состоялось в субботу. Он повёл Майю в ресторан — хороший, дорогой, выбранный по рейтингу, — и весь вечер фиксировал симптомы в телефон под столом, думая, что делает это незаметно.

— Вы что там пишете? — спросила Майя на втором часу.

— Симптомы, — честно сказал Лев Борисович. — Хотите посмотреть?

Он протянул телефон. Майя прочитала:

19:30 — М. сняла пальто. Сдавливание 7/10.

19:45 — М. засмеялась над официантом. Сдавливание 8/10 + жар в области лица (прилив? субфебрилитет?).

20:10 — М. рассказала про деда. Сдавливание сменилось расширением (?). Новое ощущение, в анамнезе отсутствует. Тёплое. Локализация: верх живота / низ груди.».

20:30 — М. коснулась моей руки, передавая хлеб. Тахикардия, впервые. 96 уд/мин (измерил по часам).

Майя читала и смеялась, и Лев Борисович фиксировал: 20:42 — М. смеётся, читая мои записи. Сдавливание 9/10. Парадокс: неприятное ощущение при приятном стимуле. Требует объяснения.

— Лев Борисович, — сказала Майя, отдавая телефон. — Вы понимаете, что вы ведёте дневник влюблённого, только в виде истории болезни?

— Я веду протокол наблюдения.

— Это одно и то же. Просто люди обычно пишут «у меня всё внутри ёкнуло, когда она засмеялась», а вы пишете «сдавливание 9/10». Содержание идентичное.

Лев Борисович задумался.

— Возможно, — сказал он. — Но моя запись точнее. «Ёкнуло» — это сколько по шкале? Непонятно. А 9/10 — воспроизводимо.

— А зачем вам воспроизводимость, — тихо спросила Майя, — в чувстве?

Лев Борисович не нашёл ответа. Он смотрел на неё — на серые глаза, на руки, гревшиеся теперь о бокал, — и в груди у него было сразу и сдавливание, и расширение и он не мог их разделить, не мог понять, как одновременно бывает тесно и просторно, больно и хорошо, и эта неразделимость пугала его больше любого симптома, потому что не поддавалась дифференцировке. А что не дифференцируется, того он боялся. Это была его главная фобия, если бы он умел распознавать фобии - неразличимость.

— Я не умею, — сказал он вдруг, и сам удивился, что сказал. — Майя. Я не умею это чувствовать, как чувство. У меня это всегда... тело. Или логика. Я знаю, что люди что-то ощущают вот тут, — он показал на грудь, — и называют это словами. Любовь. Тоска. Радость. Я знаю слова. Я знаю определения. Но у меня нет... — он искал термин и нашёл медицинский, — нет рецепторов. Я как человек без болевых рецепторов. Есть, такие люди, с врождённой анальгезией14. Они режутся, обжигаются и не знают, потому что не чувствуют боли, и потому погибают молодыми — боль защищает, а у них её нет. Вот я такой же, только наоборот. Я не чувствую не боль. Я не чувствую... всё остальное.

Это была самая длинная и самая личная речь, которую Лев Борисович произнёс за долгое время. Он сам испугался её длины. Майя смотрела на него уже без улыбки.

— Это называется алекситимия, — сказала она тихо. — Я знаю. У нас в неврологии было несколько. После инсультов бывает, но бывает и просто так, характер. «Нет слов для чувств».

— Я знаю термин, — сказал Лев Борисович. — Я просто не думал, что это про меня. Я думал, я нормальный. Я отлично функционирую.

— Холодильник тоже отлично функционирует, — сказала Майя.

Лев Борисович вздрогнул. Слово в слово Ирина. Двенадцать лет назад.

— Моя жена говорила то же самое, — сказал он. — Бывшая. Слово в слово. Про холодильник.

— Значит, она была неглупая, — сказала Майя. — Просто не дождалась разморозки.

Надо рассказать про его вторую жизнь — про ту, где он был не влюблённым подопытным, а грозным Львом Борисовичем, заведующим, перед которым трепетало отделение.

Потому что параллельно с «Протоколом М.» в его жизни разворачивалась совсем другая история, и она тоже упиралась в его алекситимию, только с обратной, несмешной стороны.

Клиника была государственная, но при ней работал коммерческий центр, и Льва Борисовича полгода назад назначили не только завотделением, но и медицинским директором всего центра — то есть, по сути, топ-менеджером. Он управлял бюджетами, кадрами, закупками. И управлял блестяще — потому что менеджмент, как и хирургия, как и дифдиагноз, был логической задачей, а логические задачи он решал лучше всех.

Но у менеджмента была часть, которую он не видел, как не видел собственных чувств: люди.

Он увольнял сотрудников с той же спокойной точностью, с какой резецировал поражённую ткань. Неэффективен — удалить. Он не понимал, почему после его увольнений отделение мрачнело, почему оставшиеся работали хуже, а не лучше, хотя он убрал слабых и оставил сильных, — по логике, эффективность должна была расти. Но она почему-то падала. Он этого совершенно не понимал, потому что не видел того, что видели все: что он увольнял людей, как вещи, не замечая, что за каждым тянутся нити к другим, страх, обида, чувство, что завтра уволят и тебя. Он оперировал коллектив без анестезии, искренне не понимая, что коллективу больно, потому что сам не знал, что такое больно в этом смысле.

Был такой случай. Медсестра, проработавшая в отделении тридцать лет, Антонина Павловна, начала ошибаться — возраст, руки дрожали. Лев Борисович вызвал её и сказал ровно, по делу:

— Антонина Павловна, вы трижды за месяц перепутали дозировку. Это недопустимо в кардиохирургии. Я вынужден вас перевести на нелечебную работу или предложить уйти. Правда нелечебной работы у нас нет…

Антонина Павловна заплакала. Тридцать лет. Она пришла сюда еще девочкой, она помнила это здание ещё до ремонта, она вырастила в этих стенах три поколения сестёр.

Лев Борисович смотрел на её слёзы и анализировал: слёзная жидкость, эмоциональное слезотечение, причина — увольнение. Он не чувствовал ничего. То есть — он был уверен, что не чувствует ничего. На самом деле у него в этот момент свело желудок, и он подумал, что зря съел салат в столовой, несвежий, наверное.

Антонина Павловна ушла. Отделение возненавидело Льва Борисовича ещё на одно деление. А он записал в рабочий файл: оптимизирована 1 штатная единица, экономия Х в год. И принял омепразол.

Эту историю — про Антонину Павловну — он рассказал Майе на сеансе № 4. Не как исповедь — он не умел исповедоваться, — а как казус, любопытный случай управленческой логики. Он ожидал, что Майя оценит рациональность решения.

Майя долго молчала. Потом спросила:

— А что у вас было с желудком, когда она плакала?

Лев Борисович удивился точности вопроса.

— Свело, — сказал он. — Я думал, салат.

— Не, не салат, — сказала Майя. — Лев Борисович. У вас совесть в желудке. Вам было стыдно. Очень стыдно. Просто стыд пришёл к вам в виде спазма, а вы не открыли ему дверь, потому что не узнали в лицо. Вы выпили таблетку от собственной совести.

Лев Борисович сидел оглушённый. Он перебрал в памяти все случаи желудочных спазмов за двадцать лет — а их были сотни, — и обнаружил, накладывая их на события, страшную корреляцию: желудок сводило всегда, когда он поступал жёстко с человеком. Без исключений. Гастрит был картой его непрожитого стыда. Он лечил совесть антацидами. Он глушил мораль ингибиторами протонной помпы15

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.