Сергей Красиков – Возле вождей (страница 48)

Поскольку никаких спасателей с нами не оказалось, я уяснил, что семья призывает в спасатели меня, и, не раздеваясь, кинулся в осеннюю воду, схватил дрожащее собачье тельце и передал в руки испуганной Нине Петровне.

Мутная жижа лилась с меня водопадом, однако переобмундироваться мне не дали потому, что хозяева очень торопились на водную прогулку. В рулевом кубрике разрешили переодеться лишь в теплый хозяйский халат, а для сугреву плеснули в чарку чистого спирта.

Выглядел я весьма презентабельно: на ногах — хро-мачи, на теле — тканый халат, на халате — портупея, а на портупее — преогромнейший пистолет Стечкина в деревянной кобуре.

— Вам фески не хватает! — пошутила младшая дочь Хрущева Лена и повязала чело «халатному человеку» белым шелковым шарфиком.

Компании от того стало очень и очень весело. Всех же веселее вел себя Мишка. Даже тогда, когда люди смеяться давным-давно перестали, он, сидя на диване, в одиночестве продолжал скалить зубы.

Через два часа процессия, гогоча и улюлюкая, вернулась на дачу. Замыкал шествие турецкий паша, облаченный в стеганый бухарский халат, шелковую феску, хромовые сапоги и в «болшой-болшой» пистолет.

Будь здоров, Мишка, и не кашляй. Ты дал возможность простолюдину облачиться в одежду паши и ощутить себя гороховым шутом.

Ходила молва, что Хрущев, будучи первым секретарем ЦК КПУ, принял от украинцев в подарок первый выпущенный отечественный стационарный магнитофон, предназначенный для работы на радиостудиях. В своей книге «Те десять лет» А. И. Аджубей по этому поводу вспоминает: «Когда все разъехались, Никита Сергеевич вышел на веранду и попросил включить магнитофон с записями птичьего пения. Он привез магнитофон из Киева, очень гордился тем, что киевские рабочие и инженеры сделали его надежным, часто включал. Пение птиц записывал сам, устанавливая по вечерам тяжелый деревянный ящик в кустах, где гнездились соловьи и другие голосистые птицы. Этот аппарат работал лет тридцать».

Вскоре после получения подарка Хрущева перевели в Москву, и Сталин поинтересовался:

— Товарищ Хрущев, поговаривают, что украинской промышленностью выпущен первый отечественный магнитофон. Так ли это?

— Да, товарищ Сталин, первый отечественный магнитофон киевлянами выпущен. Я забыл сообщить вам. Аппарат еще требует доработок. Нужно некоторое время для его доводки, после чего я думал показать его вам.

Сталин:

— Так ли плох первый образец? Говорят, будто один из руководителей даже получил в подарок опытный экземпляр. Кто бы отважился некачественный магнитофон руководящему работнику дарить?

Хрущев похолодел. Понял, что дал промашку. Первый опытный образец ему следовало поднести генералиссимусу, и все бы стало на свои места. Жадность обуяла. Э-хе-хе-хе-хе-хе-хе! Крутись теперь колобком, выкручивайся.

— Мне, товарищ Сталин, этот громоздкий ящик поднесли. Звук у него чистый, но весит агрегат около двух пудов. Попросил облегчить, переключатели усовершенствовать.

— Записи какие-нибудь сделали? — интересуется Сталин.

— Немного. Курского соловья записал, других разных певчих птичек.

— Вай-вай-вай! — радуется Виссарионович. — Страсть люблю соловьев слушать. Не откажете в удовольствии?

— Как можно? С радостью, товарищ Сталин, продемонстрирую. Завтра же привезу магнитофон вам.

— Что вы, что вы! — отмахивается Верховный. — Кто же подарки передаривает? Да и занят я завтра. Освобожусь немного и, с вашего соизволения, позвоню. Не откажите старику.

Этой же ночью в три часа зазвонил телефон вертушки, и в трубке послышался хрипловатый голос хозяина:

— Товарищ Хрущев, луну видишь?

— Вижу, товарищ Сталин.

— И я вижу, — радостно сообщает вождь. — Но луна без песен только грусть наводит. К ней бы соловьиную руладку подпустить, и, глядишь, настроение изменится.

— Одну минуточку, товарищ Сталин. Сейчас я трубку к магнитофону поднесу, и руладка придет, — старается Хрущев.

— Ой, недогадливый какой, — смеется вождь. — С каких это пор соловей петь по телефону стал. Нэ ленись. Привози магнитофон, и вместе послушаем. Да поторопись, а то луна скроется и соловей не тем станет.

Кряхтя и чертыхаясь, Хрущев начал одеваться. Вызвал машину, охрану и поехал в особый сектор здания правительства, в Кремль.

Входить же в кабинет Сталина могли только приглашенные члены Политбюро, секретари ЦК и, в исключительных случаях, офицеры его личной охраны. Потому тащить тяжеленный магнитофон Хрущеву пришлось одному. В кабинете Сталина он долго отдувался, а вождю не терпелось, просто никак не терпелось скорее услышать соловья. Магнитофон включили, и соловей так начал для вождя стараться, так разлюли-малину разливать, что запись была прослушана трижды. А когда Верховный досыта наслушался, Хрущев предложил оставить магнитофон в кабинете вождя. Но Сталин прямо-таки осерчал:

— Нэ понимаю. Вам что, неприятно со мной встречаться? Приятно. Так в чем же тогда дело? Встретимся еще раз-другой.

Соловья Генсек слушал две недели сряду, и всегда с трех часов ночи до пяти утра. Каждый раз телефонный звонок к Хрущеву раздавался в одно и то же время, и Хрущев по безлюдной Москве волок громоздкое создание из дачи в машину, из машины — на третий этаж, в кабинет вождя, из кабинета — в машину, из машины — на дачу.

Через несколько бессонных ночей у него начался тик левого верхнего века, стала кружиться голова и появились недвусмысленные признаки радикулита.

С величайшей радостью он давно бы выбросил из окна злосчастный магнитофон, если бы не опасался вместе с ним выбросить должность и уважение усатого мучителя.

Магнитофон впоследствии Хрущев задвинул в темный угол дачного чулана. А после смерти отца всех народов упросил охранника бросить чугунное чрево с высокого обрыва Москвы-реки и так громко радовался, когда магнитофон кувыркался по обрывам, так хохотал и приплясывал, что лягушки повыскакивали из ряски и ошалело пялили зенки на непонятно отчего приплясывающего толстого человечка.

Дачный поселок Сергеевич засеял кукурузой, овощами, бахчами. По утрам, прогуливаясь, любил вытащить из грядочки свежую морковку, обтереть ее о штаны и аппетитно похрустеть.

В свободное время предпочитал ходить в лес за грибами, стрелять по движущимся мишеням. Для чего за забором дачи соорудили прекрасный тир.

Из певцов любимым исполнителем Хрущева считался Борис Иванович Гмыря. Во время войны он позволил себе выступить перед фашистами. Ему грозил расстрел. Никита Сергеевич от «вышки» певца спас, за что Борис Иванович всю жизнь был Хрущеву обязан.

Подобно усопшему шефу, Никита Сергеевич под старость после третьей стопочки иногда звонил певцу в Киев и слезно умолял:

— Борис Иванович, дай «Рушничок» или «Дивлюсь я на нибо».

Борис Иванович хотел петь по телефону, но Персек просил пожаловать лично. Как было отказать? И летел певец, и пел для избавителя, а избавитель вальяжно откидывал голову, дивился на нибо и жалел, «чому он ни сокил? Чому не литае? Чому ему Боже та й крыльев не дав, он землю б покинув, на нибо б злитав». Злитав бы на сустречу с душой первой жены своей, ненаглядной Ефросиньи Ивановны, которая оставила вдовцу сына Леонида и дочь Юлию. От второго брака с Ниной Петровной Кухарчук у Никиты родились Рада, Сергей и Лена. Лена умерла в возрасте двадцати восьми лет от «волчанки», но многие ее нововведения среди Хрущевых были живы, пока сохранялась крепкая образцовая семья. На даче сохранялись грядки цветов, оранжереи с гидропоникой. Сохранялся пес Арбат. Огромное количество голубей в голубятне.

Каких только пород здесь не было: веероносные и попугайные, каменные и бурые, вяхири и турманы, клинтухи и никобары, и все большей частью сизо-голубой масти. Сизой голубкой отхлопотала над землей Ленина душа и вознеслась, растаяла в летнем бездонном небе.

Дед с внуками уехал отдыхать на море, а голуби возьми да и выпорхни в бездонную синеву. Ввинтились штопором в поднебесье с глаз долой да и не вернулись.

Что делать коменданту дачи? Всех подчиненных по округе изгонял, но никто ничего путного не сказал о приблудной стае.

День искали, неделю, месяц. И решили купить голубей таких же мастей и в том же количестве. Запустили в клетку и успокоились.

Хозяин подмены не заметил. А внук Никита влез в клетку и оторопел: те же вроде голуби, да не те. На руки и плечи не садятся, в глаза не заглядывают. Грохнулся внук прямо на пол клетки, и начал кататься по помету, и такой рев закатил — дед с бабой кубарем со второго этажа скатились:

— Что случилось, внучок? Чем опечален?

А к Никитке не подступиться. Катается, слова от рыданий вымолвить не может. Дед внука на руки поднимает, баба теплого молочка подносит. Отошел внук и раскрыл глаза деду на подвох коменданта.

— Не те, деда, это голуби!

— Как не те? — изумляется дед. — Куда же те подевались?

— Не те! — утверждает Никитка. — Мои были ласковые. И по цвету другие. У турмана на зобу четыре желтых перышка было и одно белое. А этот весь одинаковый. А чиграж и клинтуха вовсе с перьями не того цвета.

— А подать-ка сюда Божко, — приказывает властный дед.

А Божко сам тут как тут, листом осиновым трясется, начисто забыв о том, что фамилия его берет родословную аж от самого Бога.

— Изволь объяснить, кто смел голубей подменить? — гневается блестящая голова.

— Не подменял их никто, Никита Сергеевич. Старые улетели и не вернулись. Мы и купили новых, совершенно таких же.