Сергей Красиков – Возле вождей (страница 47)
От Чазова зависело, кому первому он позвонит о смерти того или иного лидера. О смерти К. У. Черненко Евгений Иванович первому позвонил Горбачеву. Горбачев попросил Чазова доложить о том на Политбюро.
Поздно вечером Чазов приехал и доложил.
Когда заседал ГКЧП, Чазову позвонил Долгих и сказал:
— Евгений Иванович, вы должны сказать, что Горбачев и Ельцин больны.
Однако Евгений Иванович уверил ГКЧП, что Горбачев вполне здоров, а его ссылки на нездоровье являются сплошной симуляцией. Здоров и Ельцин.
Оставив пост начальника Четвертого управления Минздрава, Е. И. Чазов становится министром здравоохранения и вроде бы говорит Горбачеву, что тот подобрал себе не то окружение. Горбачев Чазову не поверил, и тогда министр подал заявление об увольнении по собственному желанию, взявшись возглавлять кардиологический центр.
В 1968 году в этот центр привезли больного маршала Г. К. Жукова с тромбозом мозговых сосудов.
Врачи переполошенно стали уверять, что Георгий Константинович умрет через два часа. Чазов на свой страх и риск ввел больному препарат по рассасыванию тромбов и продлил прославленному маршалу жизнь на несколько лет.
Но у Г. К. Жукова неожиданно заболевает и скоропостижно умирает жена, по возрасту на двадцать лет моложе Георгия Константиновича.
Этой трагедии герой войны не выдержал, его разбил паралич, и ровно через полтора месяца маршал последовал следом за женой в мир иной.
ХРУЩЕВИНА, ИЛИ
БЫЛА ЛИ ПРАВА УДАЛАЯ ГОЛОВА?
Короля играет свита, возрожденная им архитектура, наука и выращенная флора. А король олицетворяет архитектуру, науку, флору и свиту.
Окружение государя свидетельствует о вкусах, нравах, пристрастиях, возможностях и целеустремленности определенного отрезка времени.
Сурово-мрачный и прочный архитектурный, хвойнотеневой садово-парковый стили И. В. Сталина нам известны; темно-зеленого цвета ели с барбарисовыми и туевыми бордюрами, выровненные как по ранжиру, подчеркивали характер и военные устремления этого индивида.
Садово-парковыми посадками Кремль и любимые дачи вождя были одеты как в пограничную форму одежды, отчего напряженно-сторожко встречали посетителей с недоверием и подозрением.
При Н. С. Хрущеве Кремль как бы вышел к людям навстречу с расшитыми рушниками, хлебом-солью и обнаженно-родниковой душой, открыв взорам посетителей вместо мрачных туевых, барбарисовых и хвойных деревьев кипенье цветов яблонь и вишен в таком экстазе, от которого жаворонками воспаряли и пели сердца.
Бордюры с лужаек исчезли, явив обзору открытые, залитые солнцем цветущие поляны, где, красуясь друг перед другом, вели хороводы гладиолусы, гвоздики, георгины, гортензии, маки, тюльпаны, хризантемы.
Радость и радушие натуры Хрущева смывали хмурость и подозрения Сталина, почему восприемник на первых порах показался значительнее и притягательнее предшественника.
А мудрость гласит — первое впечатление обманчиво.
С семьей Хрущевых я познакомился в шестидесятых годах на Девятой подмосковной (бывшей сталинской) даче, именуемой Горки-9, когда подменял сотрудников его охраны, поочередно отбывавших в отпуска.
Комендантом дачи тогда являлся Божко В. М., а в личную охрану Хрущева входили офицеры Столяров И. М., Литовченко Н. Т., Коротков И. X., Бунаев В. И., Васильев Н. Ф., Балашов И. А., Казин Н. А., Солдатов М. П.
Основной двухэтажный особняк дачи стоял с левой стороны от въезда в ворота. Стены его внутренних помещений были убраны деревянными панелями, вдоль которых стояли тяжелые диваны, обтянутые черной кожей. Посредине возвышался огромный стол: здесь по выходным дням собирались все члены семьи от мала до велика. Традиционные славянские обычаи собираться за столом семьей свято соблюдались. Но мрачная столовая с черным камином, отделанным серым мрамором, выглядела негостеприимно и как бы противилась радушию общения.
По наказу хозяйки Нины Петровны все члены семьи обязаны были сотрудников и приближенную к семье обслугу знать в лицо и звать по имени-отчеству, отчего и те и другие порядком уставали. И особенно уставали от малышей, которые устраивали между собой своеобразные соревнования на угадайки. По нескольку раз в день они обходили посты, спрашивая каждого дежурного: «Как тебя зовут?», а по возвращении уточняли: «Тебя зовут так-то и так-то». Причем при правильном ответе первый угадавший загибал первый палец на руке и двигался к дежурному второму. И так — до наступления сумерек. Обойдя по периметру дачу и пригибая на руках пальчики, внуки шли радовать познаниями деда Никиту. При этом каждый пальчик становился дежурным с именем-отчеством, а иногда даже и с фамилией, стоящим у ворот такого-то подъезда, гаража, лодочной станции и оранжереи.
Комендант дачи представил меня хозяевам в момент семейного несчастья, когда большинство членов семьи понуро стояло около лежащей на подушке ослепительно белой собачки, с мокрой тряпицей на голове и градусником в попе. Над ее тельцем колдовал с кардиографом ветеринар. Над ветеринаром склонился знакомый мне сотрудник охраны, на которого хозяева и дети нет-нет да и метали сердитые взгляды.
Президент США Дуайт Эйзенхауэр некогда подарил Хрущеву двух пушистых собачек породы чихуахуа: Мишку и Машку. Машка слыла домоседкой, а Мишка — шлюхом, так как предпочитал шляться где угодно и когда угодно, выбирая самые темные и «злачные» места.
Перед нашим появлением он проник на второй этаж кухни, с ногами забрался в огромное фарфоровое блюдо остывающего холодца и, когда был пойман с поличным, с отчаяния бросился в окно.
Второй этаж дачи по высоте приравнивался к третьему этажу обыкновенного кирпичного здания. Под окнами шли асфальтированные дорожки, на одну из которых воришка угодил, и от удара об нее впал в беспамятство.
Хозяевам нужен был козел отпущения, им-то и оказался, стоящий козлом на двух ногах, склоненный сотрудник охраны.
Когда Божко представил меня, Хрущев окинул быстрым взглядом и молча протянул руку. А Нина Петровна пожелала кое-что выяснить из моей биографии.
— Не время! Знаю я его, — перебил жену хозяин. — Позже познакомишься. — Главе было неприятно семейное представление, как неприятно и нам. И потому он поскорее пытался нас выпроводить. Но Нина Петровна вспылила:
— Твое «позже» вот чем оборачивается. — И кивнула на лежащую собачку.
Хозяин не стерпел:
— Сотрудники безопасности выделены для охраны правительства, а не для ухода за собачками. Совсем распустились! Все готовы на чужие плечи переложить. Не бывать тому.
При громких голосах песик оторвал голову от подушки, неуклюже поднялся, зубами выдернул градусник из попы и заковылял в свой домик. Домики у Мишки с Машкой были сооружены из круглых деревянных бревешек, отделаны изнутри карельскими панелями, с крылечками, окнами и трубами, на манер русских крестьянских изб. Усадьба была огорожена невысоким забором, который при собачьей прыти можно было легко перемахнуть, но можно было и галантно войти через вращающиеся на шарнирах калиточки.
— Вы свободны, — заключил Хрущев. — О случившемся забудьте.
Песика хозяин любил за то, что Мишка предугадывал все желания хозяина и с собачьей угодливостью пытался их предупредить. Желая вызвать хозяина на про-гулку, он подтаскивал ему ботинки. А при желании пригласить на реку — волок спасательный круг или ласты. Хрущев до небес возносил понятливость пса, чем до глубины души обижал достоинства немецкой овчарки по кличке Арбат.
Арбат до появления четы чихуахуа делал то же самое не спеша и с полным достоинством. Мишка же больше подхалимничал, больше пытался обратить на себя внимание и потому бесконечно суетился под ногами и абсолютно всем мешал. Уяснив собачьим чутьем, что хозяин к нему благоволит, Мишка вызвался быть его верным стражем. Садился мордой вперед перед Хрущевым и истово облаивал всех, кто к хозяину приближался. Арбата вначале нехотя пропускал, затем стал пропускать с ворчанием и наконец настолько обнаглел, что решился овчарку покусать: снежным комом подкатился под нее и вцепился зубами в лапу.
Терпение Арбата лопнуло. Он пастью схватил грубияна поперек живота, кинул под брюхо и с негодованием начал на него мочиться. Мишка крутился юлой, изворачивался, пытаясь уклониться от неожиданного душа, но не тут-то было: куда бы он ни совался, везде перегородкой ему оказывался забор из Арбатова хвоста и лап, везде его обстреливала Арбатова моча, как из брандспойта.
Уделанный с ног до головы, Мишка был унесен в ванную, несколько раз выкупан с самым душистым шампунем, однако пахнуть Арбатовыми выделениями перестал лишь через месяц.
А через месяц хозяин изъявил желание покататься по реке на катере. Мишка желание предугадал и перед свитой перекати-полем покатился к пристани. Москва-река взволнованно клокотала и гулко колотила в берега волнами. Зверек же, вбежав на пристань, принялся призывать людей лаем до тех пор, пока очередная волна не окатила его с головы до ног и щепкой не скинула с пирса.
— Мишка! Мишка тонет! — заплакали детишки.
— Мишка тонет! — в унисон детям гаркнули дед с бабой.