Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 34)

– Чего её слушать? Почитает и во дворец, пирожные кушать.

– Я тут валяюсь, а у меня там земля стынет, Антонина моя диктовала почтарю, что не управляются… Голодать будут.

– Я слышал, что французскому королю народ башку отрубил на специальной штуке такой. Гильтина, что ли?..

Между тем Григорий Ефимович получил в Покровском под Тюменью телеграмму от Мамы (как он называл императрицу, и в этом не было никого панибратства, а лишь народное понимание места русской царицы в общественной иерархии). Как получил телеграмму, так и заперся в спальне, долго молился перед образами, а потом точно окаменел, сидя на кровати с той телеграммой в руках. В таком виде его и застала Матрона.

– Ну так ты скажешь, что там? – поинтересовалась она, не страшась отцовского гнева.

Распутин не любил, когда его отвлекали от пророческих видений. Но он вздохнул и совсем буднично ответил:

– Мама пишет, что взяли важную крепость и большая победа. Чтобы я молился о них.

Матрона, тут же потеряв к телеграмме интерес, посетовала:

– Ааа… А я думала, тебя обратно ко двору зовут.

– Не зовут. Но ехать надо. Не победа это. Не понимают они. Измена уже созрела. И немец вот-вот так вдарит… – он поднялся, в сердцах скомкал телеграмму. – Ехать надо, Мотя, ехать! То ли ещё будет, то ли ещё будет! Они же, шельмецы, что удумали, враги Папины, которые друзьями зовутся, они сделают так, что снарядов у наших не будет, а те, что и будут, через раз разрываться станут. А всё для чего? Всё для того, чтобы во всём их обвинить. Папу и особенно Маму! Ехать надо… И понимаю, что сейчас не ко двору буду.

– Так, может, и подождёшь до зимы, может, когда всё у них покатится, как ты говорил, тогда и тебя услышат?

Распутин задумчиво посмотрел на дочь.

– А, может, ты и права, дочка. Успею ещё в гадости вдоволь наплескаться… – бросил он пронзительный взгляд в окно, словно там можно было увидеть тех, к кому он обращался. – Никому веры нет, никому! И у тех, кто его не предаст, хата с краю будет!

– Да так ли уж всё худо?! – с сомнением всплеснула руками Матрона.

Распутин молча упал на колени перед иконами в красном углу, где тускло мерцала лампадка. Матрона пожала плечами, на всякий случай тоже перекрестилась и ушла. Вместо неё заглянул сын Дмитрий:

– Бать, может, надо чего?

Но ответа не дождался и тоже ушёл. Набожная Прасковья Фёдоровна вообще в такие часы досаждать мужу глупыми вопросами не решалась, а младшая Варя, что редко видела отца, подходила только, когда он звал, чтобы её приласкать или одарить гостинцем.

В газетах могли над Григорием Ефимовичем смеяться и не верить, но в семье, разумеется, не раз сталкивались с проявлениями его дара, как и во всём селе Покровском. Наверное, он был единственным, на кого слова Спасителя «несть пророка в отечестве своём» не распространялись. Земляки Распутина уважали, даже когда он стал Новых, получив довесок к фамилии, потому как не отказывался он ни советом помочь, ни деньгами, ни даром своим – совершенно бескорыстно.

К весне 1915 года русская армия стала испытывать «снарядный голод». Да и стрелкового оружия не хватало… Странно, но хвалёные товарно-денежные отношения, что называется, не сработали. Более того, союзники нагло перестали выполнять свои обязательства по поставкам вооружений, хотя получали за это огромные деньги от России. Сначала Соединённые Штаты, а потом и Франция… И, как водится при товарно-денежных отношениях, даже на поставках собственной, русской промышленности грели руки столько предпринимателей и чиновников, что, несмотря на огромные государственные заказы, до фронта мало что доходило. И именно те, кто больше всех воровал, обвиняли в этом саботаже царскую семью и даже тобольского крестьянина Григория Ефимовича Распутина. Оборудованные Романовыми госпитали и санитарные поезда, закупки оружия в расчёт не брались.

Дмитрий Малама на себе почувствовал, что деньги и патриотизм это плохо совместимые категории. Во всяком случае многие из тех, кто с высоких трибун восклицал о патриотизме, не забывали наживаться на той самой войне, отчего до фронта доходило далеко не всё, что отправляло в армию государство и даже лично семья Романовых.

Во время атаки на вражеские позиции полк улан попал под шквальный огонь вражеской артиллерии, и шрапнель просто выкашивала всадников и коней. Атака вот-вот должна была захлебнуться. Эскадрон Маламы атаковал по правому флангу через подлесок, где прицельная стрельба была затруднена, и потому нёс меньшие потери. Как раз позади стояла батарея поддержки. Ротмистр развернул коня и бросился именно в ту сторону. Там он застал непонятную картину.

Солдаты и молодой офицер-артиллерист у 76-миллиметровых орудий молча с печалью смотрели на происходящее на поле – как уланы идут с пиками на пушки и пулемёты.

– Почему молчите?! – вздыбил коня Малама. – Где поддержка?! Нас же в упор! Шрапнелью! Почему дивизион молчит?! Ваша батарея почему молчит?!

От орудия ему навстречу поднялся взволнованный молодой поручик конной батареи, козырнул:

– Поручик Ольховский. С кем имею честь?

– Штабс-ротмистр Лейб-Гвардии Уланского Её Императорского Величества Александры Фёдоровны полка Дмитрий Малама.

– Всё, что я могу сделать, господин штабс-ротмистр, это бросить своих людей в атаку пешим строем. Думаю, пользы от этого будет мало. Хотя готов прямо сейчас, нам смотреть на этот разгром уже невозможно, – сухо ответил офицер.

– Поручик, орудия у вас зачем?!

– Вот, посмотрите… – Ольховский стал пинать пустые ящики из-под снарядов. – На каждое орудие осталось по три снаряда.

Строгий приказ расходовать только при наступлении противника. И то… – опустил глаза, – на пятнадцать их залпов мы сможем ответить одним… если успеем.

Малама снова поднял коня на дыбы, разворачиваясь.

– Ээ-эх! Да как же так-то… – и с разворота бросился вскачь обратно.

Контратака улан удалась. Они даже достали одну батарею противника, и шансов сдаться у вражеских канониров не было: их безжалостно поднимали на пики на полном скаку и рубили шашками. Но потерь среди товарищей Маламы могло быть кратно меньше. Кратно…

Это был тот редкий случай, когда император вышел из себя.

Военный министр Сухомлинов, подавленный и растерянный, стоял перед ним, как провинившийся унтер. Император, заложив руки за спину, мерил кабинет шагами. Николай Николаевич, главнокомандующий, сурово смотрел на Сухомлинова.

– Итак, Владимир Александрович, что с обеспечением фронта?! Я так и не услышал толкового объяснения. Вы понимаете, что под угрозой результаты всех наших побед и жертв на Юго-Западном фронте?

Сухомлинов крутился на месте, дабы оставаться лицом к государю:

– Понимаю. Но это саботаж, Ваше Величество. Других объяснений у меня нет.

Николай Николаевич едко подбросил дров в костёр:

– Лучше скажите, господин военный министр, сколько денег ушло в карманы ваших друзей на закупках для фронта?! Я вас поддерживал в 1912 году, когда вы утверждали, что война неизбежна. Вы сами проверяли готовность частей… Что случилось теперь?!

– Ваше Императорское Величество, я… я готов сам хоть завтра на фронт.

Николай прищурился:

– Вы ещё три года назад докладывали о нашей полной готовности, а что теперь, Владимир Александрович? Теперь, когда боеприпасы нужны как воздух?! Мне французы говорят, что только наши петроградские заводы способны обеспечить фронт. Я понимаю, что у нас не хватает своих сил, понимаю, почему вы разместили заказы за границей, но почему вы не добились их выполнения?

Николай Николаевич снова добавил:

– Земгор и товарищи нашего министра руки на этом грели. Оно ведь как: кому война, а кому мать родна. Так у нас в народе говорят.

Сухомлинов почти взмолился:

– Ваше Величество! Наши американские партнёры были всегда точны. Ведь это известные по всему миру Винчестер, Ремингтон, Вестингауз… Но заказ на винтовки выполнил только Винчестер. Остальные под разными предлогами заказ не выполнили, даже свернули сотрудничество с нами…

– Это после того, как год назад мы отправили к ним две тысячи лучших инженеров для обустройства тяжёлой промышленности… Хороша благодарность, – горько резюмировал император.

Главнокомандующий со своей сухой высоты напомнил:

– Винтовка Мосина – самая лучшая и безотказная. Зачем было доверять американцам?

Сухомлинов потупился.

– Не скажу, что Путилов на своём заводе расстарался… И многие другие наши заводчики срывают поставки… – Сухомлинов подбирал слова для обвинения крупного промышленника. – Они будто тоже участвуют в саботаже. А наш представитель в Америке, профессор Артиллерийской академии Сапожников докладывает из-за океана, что причина срыва поставок туманна и неясна… и… там очень сильно немецкое влияние.

– А вы бы ещё немцам винтовки и снаряды заказали! – воскликнул Николай Николаевич. – А что?! У них замечательное оружие. Вот они бы нам поставили! И знаете, от кого мы в первую голову ждём предательства?! Нет, не от всяких там левых, а от тех, кто кричит о патриотизме, собирает деньги и пожертвования, но львиную долю оставляет у себя в кармане. А потом обвиняет ваше же правительство, господин военный министр! Своего заместителя Кузьмина-Караваева вы выгнали со службы, когда он вам прямо сказал, что снарядов будет не хватать… – главнокомандующий отошёл к окну. Было видно, как ходят желваки у него на скулах.