Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 33)

В тяжёлую паузу вбросил перца Кирилл:

– Мда… Какие ещё ждут нас потери? Это только в штабе Николаши вслед за ним не понимают, что сейчас немцы совершают не отвлекающий манёвр под Горлицами, а настоящий прорыв! Это может кончиться очередной катастрофой… Полагаю, не одному мне приходит в голову мысль, что нужно что-то менять и на престоле необходим решительный, а главное, уважаемый человек.

Михаил, догадавшись, куда клонит Кирилл, резко оборвал его:

– Я бы не хотел участвовать в подобных разговорах!

Далее Михаил говорил тихо, только для Кирилла:

– Я нарушил своё обещание императору, впрочем, как и ты, Кирилл, да, это любовь, это наш выбор, но это не повод плести против него интриги, хуже того – заговоры…

В этот раз Кирилл уже не смутился, а с лёгкой прохладцей в голосе резюмировал:

– Надеюсь, Миша, наш разговор – это наш разговор. Я просто высказал своё мнение…

Михаил ответил тем же тоном:

– Не следует мне напоминать об этом. Или я похож на жалобщика и доносчика? Я же понимаю, почему в вашей семье не любят Ники… Марии Павловне не даёт покоя само имя Александры Фёдоровны. Или напомнить тебе, кто дал команду стрелять 9 января? Генерал-губернатор Петербурга великий князь Владимир Александрович. Он подвёл императора, а сам развлекался в салонах…

Он не стал договаривать, поднялся и направился к Наталье, которая отошла дать какие-то распоряжения по залу.

Кирилл Владимирович, Борис Владимирович и Андрей Владимирович проводили его тревожными взглядами. Они знали, чего не договорил Михаил. За всем этим скрывалось противостояние их матери Марии Павловны и Александры Фёдоровны. Как раз Мария Павловна благословила в 1905 году своего старшего сына Кирилла на брак с Викторией Фёдоровной, которая ещё недавно была замужем за братом императрицы. На брак этот Николай Александрович высочайшего разрешения не давал, а ведь Кирилл был следующим после Михаила наследником престола России. По сути, и Кирилл, и Михаил в буквальном смысле пренебрегли интересами династии и страны. Разница была в том, что последний хотя бы понимал это и вместе с любовью к Наталье Сергеевне его не оставляло чувство вины перед братом.

За всем этим из своего угла в зале внимательно следил Райнер. К нему и подошёл князь Феликс Юсупов после того, как удалился Михаил.

– Этот хотя бы не слушает взбалмошного старца и умеет радоваться жизни, – резюмировал он увиденную сцену.

Оба они подошли к Владимировичам, и Райнер почувствовал, что пришло его время.

– Всё меняется, господа, меняются и люди. Если я правильно помню, первым царём династии был Михаил, – со значением сказал он.

Все с интересом посмотрели на англичанина. Ход его мыслей им явно нравился. Всем, кроме Палея. И Райнер их не разочаровал:

– Обстоятельства могут сложиться так, что, скажем, новый этап истории России начнётся с нового Михаила. В этом даже можно усмотреть, как вы говорите, Промысл Божий. И в любом случае надо говорить с главнокомандующим – великим князем Николаем Николаевичем.

– Да, надо говорить с Николашей… – первым согласился Андрей Владимирович.

– Николаша, хоть и тщеславен, но… вряд ли… А вот с генералом Алексеевым говорить надо, – задумчиво, но весьма точно подметил Дмитрий Павлович.

Райнер умело ушёл в сторону. В принципе, происходившее за этим столом уже можно было назвать плетущимся заговором. И англичанину лучше было в таком случае хотя бы формально оставаться в стороне. А так, он ничего особенно не сказал, не сделал, просто напомнил великим князьям и князьям крови, что в любой такой задумке неплохо бы опираться на армию. Во всяком случае, на генералитет.

Пока в салонах, редакциях газет и потайных кабинетах одни решали судьбы мира и России, другие любили и умирали. Причём одно не мешало другому. Разве что любовь бывала порой более безнадёжной, чем даже смерть. Во всяком случае так думал ротмистр Дмитрий Малама, который пришёл попрощаться в парк Царскосельского госпиталя Её Величества с той, кого любил, но даже себе в этом боялся признаться. На руках у него был очаровательный щенок французского бульдога по имени Ортино. А рядом стояла великая княжна Татьяна Николаевна, для которой он и принёс этот живой подарок. Подарок в его руках время от времени пищал, поскуливал и неуклюже ворочался.

– Ой, какой миленький! – растаяла Татьяна, рассматривая щенка, но вспомнила о главном: – Когда вы обратно на фронт?

Малама ответил по-уставному:

– Завтра, Ваше Высочество…

Татьяна поморщилась, услышав титулование, Малама тут же исправился:

– Простите, Татьяна Николаевна, забыл правила госпиталя…

Татьяна смотрела на него с нежной улыбкой. Она понимала, что с её стороны это безнадёжное увлечение, но ей так не хотелось даже ненадолго отпускать этого статного, высокого молодого человека с удивительными светло-серыми глазами, которые излучали не какое-то страстное обожание, а готовность умереть за своего ангела, потому как даже с формулировкой «предмет любви» этот офицер не согласился бы. Тем более ей не хотелось отпускать его на фронт, где, в сущности, у него будет в основном три вида деятельности: защищать, выживать, умирать… Нет, и ещё один – убивать. А теперь он стоит со смешным щенком на руках, сам смешной и вовсе не похожий на отважного воина.

Растерянный Малама вспомнил, что носом в его ладонь тыкается Ортино.

– Вот, принёс вам подарок. Хотел передать через Анну Александровну, а потом решил, что сам. Но вы скажите родителям, что я его передал. Не хочу, чтобы…

Татьяна перебила:

– Не волнуйтесь…

Она нежно взяла щенка на руки.

– Какой он забавный, – ткнулась своим носом в маленькую мокрую пуговку носа Ортино.

Тот с благодарностью за доверие с французской галантностью лизнул очаровательный носик наследницы русского престола. Татьяна засмеялась. Малама тоже. Щенок заволновался, всё ли он правильно сделал, а может, просто захотел в туалет, и великая княжна опустила его на землю. А он, словно выполняя обещание, напрудил лужицу.

Татьяна и Дмитрий засмеялись. Но потом офицер сосредоточился и выпалил:

– Я должен вам сказать, потому что может случиться, я уже никогда не смогу этого сказать… – Малама снова растерялся, опустил глаза. – Вы прекрасны, Татьяна Николаевна. Наверное, я даже не имею права об этом говорить, но… вот так уйти… тоже не могу… Анна Александровна посоветовала… Сказала, что я за эти слова не получу пощёчину и не буду разжалован… Хотя последнее меня не пугает.

Татьяна взяла его руки в свои, на большее не решилась. Окна всего госпиталя смотрели на них. И более всего она боялась взгляда матери из одного из этих окон. Наклонилась, взяла Ортино на руки.

– Я вам благодарна… – тихо, ласково и честно ответила она. Качнулась в сторону Маламы… и сразу отступила. Будто всё же чувствовала, что на них кто-то смотрит. А смотрела на них с умилением и печалью Александра Фёдоровна с неуместной амбарной книгой в руках. От увиденного она нервно покусывала губы. Госпитальный любимчик и самая открытая для неё дочь… Они ещё продолжали о чём-то говорить, затем Татьяна протянула Дмитрию руку, тот вдруг по-рыцарски опустился на колено, нежно поцеловал её, потом встал, кивнул, повернулся и почти строевым шагом направился к воротам. Александра Фёдоровна осенила его вслед крестным знамением. То же самое, будто эхо матери, сделала Татьяна Николаевна. И совсем из другого окна движение их повторила её старшая сестра Ольга.

– Оля, там в операционной требуется помощь… Кого ты там высматриваешь? – Мария в любую ситуацию врывалась, как быстрый эсминец в бухту. – А! Малама хорошенький поехал воевать? Скоро и Настиного солдатика выпишут. Представляешь, она ему и всей их палате уже пять книг прочитала!

Ольга повернулась к сестре, подмигнула:

– Я всегда верила в силу русского слова…

– А я всегда хотела почитать твои стихи, – хитро прищурилась вдруг Мария.

– Как-нибудь… – смутилась Ольга. – Пойдём, ты же сама говорила, нас ждут в операционной.

Мария театрально вздохнула:

– Пойдём, а то сейчас наша егоза сама прибежит туда помогать.

Но егоза Анастасия никуда бежать не торопилась. Она как раз убедила рядового Николая Ильина, что и он может быть д’Артаньяном, читая ему о приключениях мушкетёров. Она понятия не имела, что популярного во всём мире Дюма, по большому счёту, «пустил» к русскому читателю её прадед-реформатор Александр Второй, Освободитель. Роман вышел в 1866 году. И хотя при Николае Первом перевод тоже выходил (причём первый) и ставились даже пьесы Дюма, но сам император по каким-то причинам плодовитого автора недолюбливал. Возможно, из-за его раннего романа «Учитель фехтования», который он запретил, но, видимо, не очень строго, потому что роман читали, пусть и на французском, но даже в семье самого императора. В романе, как известно, помимо француза, героями были и декабристы. Впрочем, он мог его не любить и по той простой причине, что Дюма не особенно утруждал себя изучением русской ономастики и русского быта и порой попросту врал. Но в романтизме и увлекательности сюжета равных Дюма по сию пору не было. Потому в семье Николая Второго Дюма полюбили.

– Я бы этого Рошфора пришпорил! – искренне и громко переживал Ильин, под улыбки соседей по палате.

Но и они порой не выдерживали и вступали в битвы с гвардейцами кардинала Ришелье, едва сдерживая непереводимые на французский язык русские слова в обществе Анастасии Николаевны. Но были и такие, кто специально уходил на перекур, чтобы уже в более перчёных выражениях «мыть кости» французским королям и графьям, а заодно и своим офицерам и генералам, а там и…