Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 36)

Николай не отрывался от текста. Он даже не заметил, как в кабинет вошла Александра Фёдоровна.

– Я помешала, Ники?

– Нет, дорогая, я снова читаю меморандум Дурново. Если ты помнишь, я тебе рассказывал… Григорий ведь говорил то же самое, только по-своему… А Пётр Николаевич – это искренне преданный человек. Один из очень немногих. Вот послушай, – и, не дав супруге даже подготовиться, продолжил чтение вслух, скорее, для себя самого:

«Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств».

Николай остановился, перепрыгнул далее.

– А потом он говорит, что единственным призом в случае победы будет для нас Галиция. Вот… – и продолжил читать с листа:

«Нам явно невыгодно во имя идеи национального сентиментализма присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское, или мазепинское, движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров».

Снова поднял глаза на супругу.

– Звучит даже как предупреждение будущим поколениям. Мазепинское движение… Брусилов уже жаловался, что на Юго-Западном фронте часто сталкиваются малороссы с обеих сторон… И, как и Григорий, Дурново предупреждает об опасности для обеих монархий. Насколько я знаю, Вилли читал этот документ… Послушай ещё:

«Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землёю, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905–1906 годов. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. Как уже было отмечено, война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи – будем надеяться, частичные, неизбежными окажутся и те или другие недочёты в нашем снабжении. При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение, а при оппозиционности этого общества всё будет поставлено в вину правительству».

Николай замолчал. Александра же слушала не очень внимательно, потому как пришла по своему делу. Однако зацепилась за последние слова:

– Уже поставлено, Ники… Вот, посмотри. Я захватила свежие газеты… Просматривала утром. Как они смеют печатать такую омерзительную пошлость?!

Николай бегло глянул на страницу, лицо его чуть заметно дёрнулось:

– Не в первый раз.

Александра же снова наступила на больную мозоль:

– Вот так они и нашего друга травят. Может быть, нам пригласить его обратно?

Николай Александрович внимательно посмотрел на супругу. Как всегда, только она, да и то с трудом, могла понять, что происходит в его душе. После короткой паузы он ответил:

– Ещё не время… И нам особенно сейчас не нужны излишние слухи и пасквили в печати… подобные этой мерзости, – он с негодованием посмотрел на первую полосу либеральной газеты с карикатурой на его семью. – Григорию въезд в столицу запрещён, – тихо, но твёрдо напомнил он супруге.

Александра Фёдоровна спорить не посмела. Просто взяла Николая за руку:

– Я здесь. Я с тобой. Я рядом.

К просьбе «вернуть друга» она вернётся ещё не раз. И Николай Александрович понимал, почему она так неуверенно чувствует себя без него. Причиной тому была болезнь Алёши, с которой Григорий справлялся, заговаривал, замаливал её… Это видели и лейб-медики, и учителя, и слуги. Но этого не видели и не хотели знать за пределами дворца.

Райнер с трудом смог договориться через великого князя Дмитрия Павловича о свидании с секретарём великого князя Михаила Александровича. Николай Николаевич Джонсон упреждающе не видел в их встрече никакого смысла. Тем не менее теперь они вместе шли по опавшему яблоневому цвету, и со стороны могло показаться, что именно неспешное хождение по нежным лепесткам доставляет им удовольствие. Между тем вряд ли кто-то мог догадаться, что английский англичанин никак не может подобрать ключ к англичанину русскому. Внешне они даже были похожи, но внутри…

– Мистер Джонсон, я понимаю, что вы не просто секретарь великого князя, вы его друг… – подкрадывался Райнер.

– Я бы попросил вас, мистер Райнер, называть меня русским именем Николай, – сухо ответил Джонсон.

– Понимаю, Николай Николаевич, но ваш отец был… – поторопился согласиться англичанин.

– Мой отец – русский офицер! И я православный, – снова упредил Николай Николаевич.

– Но, право же, вы позволяете Михаилу Александровичу называть вас Джонни.

– Он друг. Я же не называю вас Оззи…

Райнер знал, что у русских понятие «друг» иногда выражает даже более тесные узы, чем «брат». Хотя и у англосаксов такое случается.

– Простите, но я тоже могу стать для вас другом, если, конечно, вы позволите, – он испытующе посмотрел на Николая.

Тот выжидательно молчал. Райнер продолжил:

– Вы же понимаете, что моё предложение для великого князя – это не моё личное предложение. А дела на фронте складываются не лучшим образом.

– А вы, в свою очередь, прекрасно знаете, что всей Европе никогда не справиться с Россией, – спокойно парировал Джонсон. – Поэтому неудачи на фронте в большей степени имеют внутреннее происхождение.

– Внутренний характер могут носить и те обстоятельства, благодаря которым русский престол попадёт под угрозу, и тогда, возможно, великому князю Михаилу всё равно придётся принимать решение. И мне бы хотелось, чтобы вы организовали мне встречу с Михаилом Александровичем…

Джонсон выдержал паузу независимого человека.

– Я же понимаю, о чём пойдёт разговор – о регентстве великого князя над Алексеем, и считаю оскорбительным даже обсуждение этой темы!.. Это предательство!.. – Джонсон гневно посмотрел на Райнера. – Я знаю великого князя со времён училища. Честь для него не пустое слово. А Россия – тем более.

– Я друг России, – Райнер очень старался произнести эту фразу как можно искреннее, но у него не получилось. – Как минимум союзник. Я всей душой переживаю за происходящее. Но… вашего друга великого князя любят и уважают в высшем свете. И…

– Мы с вами прекрасно знаем, что нет более ненадёжных людей, чем в том самом высшем свете, – вернул Райнера на землю Джонсон. – И даже если вы искренне переживаете за российские дела, вы так или иначе выполняете задание тех, кто вас послал… – он испытующе посмотрел на собеседника.

Райнер в этот раз принял его взгляд с хладнокровным спокойствием.

– Хорошо. Я скажу вам напоследок, Николай Николаевич, что вы всегда можете рассчитывать на меня. Мало ли что, кажется, так у них… – тут же исправился, – так у вас говорят. Не посчитайте зазорным обратиться ко мне за помощью. И убедите в этом великого князя, если наступит такое время.

– Благодарю вас, мистер Райнер.

Оба откланялись и разошлись в разные стороны уже навсегда.

Райнер только буркнул себе под нос с досадой:

– Ох уж эта загадочная русская душа. Оказывается, она ещё и заразна…

В конце апреля 1915 года немецкая и австрийская армии начали большое наступление, масштаб которого не сразу смогли оценить в Генеральном штабе, а вот масштаб последовавшего отступления оценили сразу, назвав его «Великое отступление русской армии». Отправной точкой стал германо-австрийский прорыв под Горлицами-Тарновым. И это притом, что Германия и Россия несли на себе основное бремя войны. В Германии ещё в конце 1914 года были введены продуктовые карточки на хлеб и молоко, а российский фронт к началу 1915 года стал остро нуждаться в боеприпасах, амуниции и оружии. И если на Западном фронте воюющие стороны перешли к затяжной позиционной войне, то на востоке Германский штаб опасался нового удара русских армий с попыткой проникнуть вглубь Германии. Потому на Восточном фронте происходили главные события. Кроме того, с весны Россия вынуждена была держать фронт с Турцией, которая вступила в войну на стороне Центральных держав. И только император Николай Александрович понимал важность и значение Кавказского фронта и возможной операции на Чёрном море, где русский флот имел преимущество. На эту операцию очень рассчитывал британский лорд Китченер, но в ней не торопилась принять участие ослабевшая Франция. Странно, но именно эту операцию не поддержал главнокомандующий – великий князь Николай Николаевич. А её успех гарантировал ослабление позиций врага на всех фронтах… В кулуарах поговаривали, что на его решение повлияло мнение французов. Именно с французского фронта были сняты 14 дивизий, пополнивших 11-ю армию Макензена на востоке… 572 его орудия против 130 русских, которые могли расходовать не более 10 снарядов в день, при неограниченных запасах у противника. У Горлиц к тому же немцы сосредоточили силы, трёхкратно превышавшие силы русских армейских корпусов. Несмотря на героизм русских войск, им пришлось отступать, пробиваться через окружение, как это было с дивизией Корнилова, который тяжелораненым попал в плен… А Макензен выходил уже в тыл Юго-Западного фронта, где весь удар приняла на себя 8-я армия генерала Брусилова… Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов показал свою полную беспомощность. Французы сделали вид, что пытаются помочь союзникам, и 9 мая 1915 года генерал Фош бросил в наступление свои армии на Северном французском фронте, но, понеся большие потери, дал приказ остановиться…