Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 37)

Русское общество было исполнено справедливым гневом по отношению не только к врагу, но и к союзникам. В конце апреля и начале мая в Москве начались погромы: сначала всех магазинов, лавок, контор, где хоть как-то читались немецкие фамилии или названия, а затем толпы стали крушить всё, что казалось им нерусским, даже если название было выведено русскими буквами. Громили и квартиры, на которые любой из толпы мог указать как на жилище немцев. Винили в этом анархическом хаосе всех – социалистов и черносотенцев, правительство и русских предпринимателей, которые таким образом якобы устраняли конкурентов, шептались о тайных обществах, ну и, разумеется, о действиях всех разведок. На деле причастны к этому были и те, и другие, и третьи. Одни – действием, другие – бездействием. Начальник Московского охранного отделения полковник Мартынов в своём докладе по поводу происшедшего отмечал: «Такой взрыв может оказаться только репетицией для другого, настоящего и серьёзного взрыва». Но мало кто обратил на это внимание, в том числе и новый градоначальник Москвы князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. Этому назначению пытался противостоять товарищ министра внутренних дел, начальник Отдельного корпуса жандармов генерал-майор Свиты Его Императорского Величества В. Ф. Джунковский, но безуспешно. Чего опасался Джунковский? Легкомысленности Юсупова, из-за которой впоследствии и вылилась на улицы Москвы толпа погромщиков… За назначением Юсупова стоял великий князь Николай Николаевич, который, просиживая в Ставке, хотел влиять на внутренние дела и на ключевых постах иметь своих людей. А газета бывшего председателя Государственной Думы Гучкова выдавала передовицы типа «Против фиктивных россиян»… И, конечно, как во все времена, битва шла за контроль над денежными потоками. Однако все кукловоды не могли и представить, в какую кровавую купель, в какой хаос они погружают первопрестольную, и какое эхо пролетит по всей России. Газеты писали о том, что немцы испокон веков считали русских скотами и свиньями, правительство кайзера ещё до войны оплачивало просвещенческие проекты, в которых невооружённым глазом просматривалось презрение к «дремучести русских»… А весной к тому же подскочили цены на продукты, прилично подскочили. И на фронте сдали Перемышль…

Ставший к тому времени генералом Спиридович докладывал царю, что в Москве в числе прочих немцев клянут и Александру Фёдоровну, и Елизавету Фёдоровну, обвиняя чуть ли не в шпионаже и предательстве. «Православные» погромщики не прочь были разгромить даже Марфо-Мариинскую обитель, потому как там, кричали они, скрываются немецкие шпионы.

За пиковые дни погрома было убито 5 человек немецкого происхождения, четыре из них были женщины, разгромлено 732 отдельных помещения, в число которых входили магазины, склады, конторы и частные квартиры. Насчитали 60 поджогов…

Пострадали даже те предприятия, которые выполняли военные заказы. Расследование установило, что в результате трехднёвных беспорядков пострадали не только 113 германских и австрийских подданных, но и 489 подданных Российской империи с иностранными и 90 с чисто русскими фамилиями.

Толпа действует, как толпа, даже если её называют народной массой.

В такое время мало вывесить над своим магазином табличку «просьба не говорить на немецком», если на главной вывеске крупными буквами написано «Финкель», хоть и продаются там сласти, а не снаряды. Погромами Петроград уже отметился в самом начале войны, когда толпа напала на германское посольство. А вот московские события в Северной столице отозвались только глухим эхом. Хоть и был в Петрограде Особый комитет по борьбе с немецким засильем, но размахом деятельности, как в Москве, он не отличался.

Анна Васильева пришла в магазин Финкеля за печеньем и мармеладом. Ну, во всяком случае, она сама так думала. Ей почему-то хотелось побывать в том месте, с которым у её возлюбленного были связаны какие-то тревожащие его воспоминания, однако сласти она покупала по реальной надобности. Входя в магазин, она не обратила внимание на то, что из ближайшей к нему арки грузят в пролётку какие-то пачки, связанные крест-накрест бечёвкой. Грузят и грузят – может, заказ большой для какого-нибудь праздника или заведения. Она оглянулась только тогда, когда стекло витрины разлетелось от брошенного сорванцом булыжника. Мальчишку тут же подцепил за шиворот околоточный, но самого его оттеснила быстро собравшаяся группа разночинных людей, из которых кто-то первый крикнул: «Немецкое отродье наживается».

Полетели камни в другие окна, в магазин ворвались молодые люди, похожие на рабочих и студентов, стали крушить витрины, сбрасывать на пол любовно составленные пирамиды шоколада и конфет, не забывая при этом распихивать их по карманам. Анна видела, как двое не преминули очистить кассу, предварительно отвесив зуботычину испуганному продавцу.

Она выбежала из магазина и тут же оказалась в толпе, что окружила пролётку, в которую двое молодых людей ещё пять минут назад загружали какие-то пачки. Самих грузчиков, надавав им тумаков, оттеснили к стене, инвалид в застиранной солдатской гимнастёрке с костылём под мышкой уже вспорол первую пачку, затем вторую, но оттуда вместо упаковок с конфетами или печеньем скользнули невзлетевшими птицами газетные листы: «СОЦIАЛ-ДЕМОКРАТ» и «ПРАВДА»… Погромщики растерялись. Некоторые подняли газеты и начали читать. В это время над головами прозвучал выстрел. Толпа инстинктивно шарахнулась в сторону, и оставшаяся в свободном пространстве Анна увидела, как из арки двора на улицу вышла девушка с маленьким пистолетом в руке. С холодной ненавистью она смотрела на погромщиков из-под чёрной вуали на шляпке. Чёрное платье, смоляные волосы, тёмные глаза… Тут же с двух сторон к ней подскочили грузившие пачки молодые люди, в руках у них были наганы.

– Разойдись! – скомандовала девушка, и толпа послушно отхлынула ещё на три-четыре шага.

Растерянная Анна так и оставалась в центре. Девушка сделала несколько шагов и остановилась напротив неё. Взгляды их пересеклись. Анне вдруг показалось, что та сейчас выстрелит в неё, но именно в этот момент её осенила мысль, что это именно та девушка…

– С дороги! – Лиза грубо оттолкнула Анну, парни забросили вскрытые пачки в пролётку, и Лиза, вскочив на приступку, ткнула стволом в спину напуганного извозчика. – Трогай!

Рассекая толпу и зевак, пролётка понеслась по улице, послышались свистки городовых, толпа стала разбегаться, и только Анна, как заворожённая, продолжала стоять на месте и смотреть на удаляющийся экипаж.

«А она красивая», – подумала Анна. Ей ещё предстояло решить, надо ли рассказывать об этой встрече Арсению.

6

Госпитальная улица в Царском Селе была самой грязной и неопрятной. Всё потому, что по ней беспрестанно осуществлялось движение моторов и подвод – везли раненых, продовольствие, провиант. Выздоравливающие воины из нижних чинов по собственному желанию порой выходили, чтобы навести на ней порядок. Но стараний их хватало ненадолго. И на этом фоне даже офицерский павильон дворцового госпиталя выглядел неказисто.

Но стоило перешагнуть порог, и за ним начиналась настоящая санитарная чистота. А уж в операционных, через которые ежедневно тёк поток раненых, где посменно работали хирурги и сёстры, соблюдалась максимальная стерильность. Но несмотря на эту медицинскую чистоту, крался по коридорам унылый больничный запах, от которого даже у бывалых людей периодически кружилась голова.

Александра Фёдоровна, Ольга и Татьяна ассистировали двум хирургам, а Марии в этот раз позволили наблюдать, чтобы привыкала и училась. Ей всё же вот-вот должно было исполниться шестнадцать. Татьяна промокала вспотевший лоб оперировавшего хирурга, Александра Фёдоровна подавала инструменты, Ольга принимала использованные, а Мария морщилась, но не оттого, что картина была кровавая, а оттого, что всё это она легко могла бы делать сама. Она с тревогой посматривала на мать, которая добровольно стояла у стола уже вторую операцию. И тревога эта, как оказалось, имела под собой все основания.

Всепроникающий запах карболки, напряжение и усталость взяли верх над и без того больной императрицей. Как стояла, так и упала она на пол, закатив глаза. Второй хирург мгновенно наклонился над ней, но Татьяна сообразила быстрее – схватила баночку с нашатырём и поднесла к носу матери. Та сразу пришла в себя. Хотела было тут же подняться, но поняла, что сил у неё нет. Шёпотом попросила дочь:

– Что-то мне нехорошо… Я сейчас. Всё нормально. Там важнее, – тревожно посмотрела на операционный стол.

– Санитары! Санитары! – включился второй хирург, потому как первому было не до того – он стоял над раскрытой полостью раненого.

В операционную вбежали два санитара.

– Носилки! И Евгения Сергеевича срочно сюда!

Оперирующий же продолжал своё дело:

– Зажим! Срочно зажим!

Татьяна, бросив взгляд на инструмент, что выпал из рук матери, быстро поднялась, безошибочно взяла нужный зажим и подала хирургу.

– Работаем. Артур Петрович, помогите Александре Фёдоровне, я пока один справлюсь, – сообщил оперирующий хирург ассистирующему коллеге.

Санитары вынесли на носилках Александру Фёдоровну, рядом семенила Мария, а по коридору уже бежали два лейб-медика – Евгений Сергеевич Боткин и Владимир Николаевич Деревенко.