Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 39)

– Что? Почему хохлацкого? – несколько опешил половой.

– Потому что под Киевом его в четвертины разливали, – с ухмылкой пояснил Альтшиллер, и половой с заискивающей улыбкой рванул за новой порцией, потому как в посоловевших глазах клиента замаячили чаевые.

А ведь именно чаевые, а не водочные…

Сам же Альтшиллер погрузился в подсчёты своих барышей, вспомнил о сыне Оскаре, которого арестовала охранка в Киеве, и очень дорого стоило его оттуда выкупить. Теперь уже Сухомлинова на воеводстве не было, игра в шпионов становилась опаснее, а вот игра в революционеров – прибыльнее.

– Извольте, – половой с услужливой улыбкой поставил чайник на стол.

– Изволю, – дружелюбно улыбнулся ему Альтшиллер и даже поощрил его рвение щедрым авансом.

7

Арсений Орлов и Анна Васильева венчались в Знаменской церкви в Царском Селе. Помимо царской семьи на Таинстве присутствовали генерал Татищев, Спиридович, фрейлины Анна Вырубова и Юлия Ден, несколько офицеров Конвоя, Пилипенко и Ящик, доктор Боткин, камер-матросы: Иван Седнёв, Клим Нагорный, скучавший за спиной цесаревича Андрей Деревенько, Пьер Жильяр и Сидней Гиббс. Именно этому храму император подарил когда-то икону Серафима Саровского. В который раз всматриваясь в этот образ, Арсений вдруг ощутил присутствие святого. Хотел было шепнуть Анне, что надо прийти сюда на службу 19 июля, в день его памяти, но осёкся. Отец Александр начал Таинство. Венцы над головами Анны и Арсения держали Вырубова и Спиридович. И хотя Александра Ивановича в любую минуту был готов подменить офицер Конвоя, а Анну Александровну – Юлия Ден, они выдержали до конца службы… Правда, Арсений и Анна этого не заметили…

Куда-то совсем далеко отступила война, аромат ладана прогнал навязчивые больничные запахи… Тихое счастье двух влюблённых в этот момент обретало статус вселенского…

Утром в небольшой квартире ротмистра Орлова было солнечно, и какое-то время, пока солнечный луч не коснулся лица Анны, он любовался её счастливым сном. Под двойным прицелом – его взгляда и солнечного луча, Анна приоткрыла глаза, сладко потянулась.

Орлов любовно развёл на её лбу пряди волос и поцеловал. Анна же вдруг вспомнила вчерашний разговор об очередной поездке Арсения на фронт и с грустью спросила, заранее смиряясь с неизбежным:

– Получается, наш медовый месяц будет длиться лишь три дня?

– Наш медовый месяц будет длиться всю жизнь, – улыбнулся Арсений. – Просто в нём будут перерывы. Не могу же я отпустить государя и наследника на фронт одних. Вдруг вахмистр Пилипенко без меня не справится, – пытался он пошутить.

– Я понимаю, – соглашалась Анна. – Знаешь, до сих пор не могу поверить, что я так счастлива. Ни умом, ни сердцем объять этого не могу.

– Зато можешь обнять меня.

– Удивительно – мы оба сироты, и вот именно нас свёл Господь. И не где-нибудь, а во дворце. Удивительно. А ещё говорят, что чудес не бывает.

– Так говорят те, кто не умеет или не хочет их замечать, – Арсений снова поцеловал свою молодую жену.

– Знаешь, у меня какое-то нехорошее предчувствие из-за этой страшной войны. Смутное такое… как ощущение страшного сна, который не можешь вспомнить. Как будто пелена какая-то…

Орлов приподнялся на локтях, глядя на Анну с вопросительным прищуром:

– Аня, а ты стихи писать не пробовала?

– Пробовала, конечно. Даже тебе писала.

– Дашь почитать?

– Не получится. Я напишу, а потом сжигаю.

Орлов театрально вздохнул – не слыхать ему этим утром стихов!

– Прислуга приходит раз в три дня, – сообщил он, – поэтому сейчас я встану и пойду варить нам кофе.

Бодро подпрыгнул, но неуклюже поскользнулся и шлёпнулся на паркет рядом с кроватью, сопроводив падение уже привычным «ах ты ж!..».

Анна рассыпалась звонким смехом, свесившись с края постели:

– Нет уж, давай сразу распределим обязанности: кофе буду варить я, обычно в это время Анне Александровне его подаю. А ты будешь беречь государя и нашу семью. Ладно?

Перед её глазами появилось счастливое лицо Орлова:

– Ладно!

Первые дни после свадьбы запоминаются не только желанием молодожёнов раствориться друг в друге, не только стремлением угадать все желания возлюбленного, но главное – ни с чем не сравнимой безоглядной радостью проведённого вместе времени, когда день и ночь неразличимы. Арсений, освобождённый Спиридовичем от службы на три дня, даже не заметил, как они пролетели. Разумеется, и Анна тоже.

Они выходили на Невский только вдохнуть июньского воздуха да в лавку за продуктами. Анна готовила сама, категорически запрещая Орлову заказывать что-нибудь из ресторана. И лишь только кофе по утрам они варили попеременке – кто раньше проснётся.

Спиридович совершал обход дворцового караула, где бы ни находилась семья – в Ливадии, в Царском Селе или в Зимнем. Так он поступал специально, без объявления заранее, чтобы побеседовать с офицерами и ободрить солдат и казаков своим генеральским присутствием. Караул должен быть в тонусе. Осматривая экипировку солдат и казаков на постах, он давал офицерам привычные, но не лишние указания по расстановке стрелков и огневых точек. Начальник Конвоя Граббе этим явно пренебрегал, ведь за ним не стояла тень убитого Столыпина. А Спиридович время от времени такие обходы делал… За этим его и застал пытавшийся скрыть счастливую улыбку Орлов, который только что вернулся из своего «медового» трёхдневного отпуска.

– Александр Иванович… – немного растерянно продолжал улыбаться Арсений. – Ведь у великой княжны Татьяны завтра день рождения. Восемнадцать лет. – Орлов хотел сказать ещё что-то, но выражение лица Александра Ивановича его остановило.

Спиридович вздохнул. Взяв Орлова под локоток, он отвёл ротмистра в сторону, где не было лишних ушей.

– Арсений Андреевич, усиления караула не будет, Её Высочество попросила отца не устраивать никаких праздников. Война. И положение на фронте – сами знаете. Причём они решили это вместе с Анастасией. Той пятого июня исполняется четырнадцать, так вот, она тоже сказала, что хотела бы провести этот день в госпитале. И лишь вечером – скромный семейный ужин.

– Ясно… – смутился, почти расстроился из-за своего неуместного напоминания Арсений. – Просто утром глянул в газеты, а там снова пасквили и грязь…

– Тут ведь, Арсений Андреевич, не так всё просто. На царской семье сходится ненависть вообще ко всем, кому на Руси жить хорошо, а порой и ненависть к самой России. Более того, не только народная. Когда мы в седьмом году взяли группу, готовившую покушение на императора и великого князя Николая Николаевича, то смогли отследить их связи за границей. Им, знаете ли, надо уничтожить сам символ самодержавной православной России, – Спиридович сделал паузу и подытожил: – Троих потом казнили. Фанатики…

– А ещё, кроме Японии, случаи были? – спросил Орлов, вспомнив, что на Николая Александровича было совершено покушение в Стране восходящего солнца, когда он был ещё цесаревичем.

Спиридович, немного подумав, ответил:

– Да… был один… У крещенской иордани… Прямо у Зимнего дворца. Государь ещё окунался тогда… С Петропавловки давали праздничный салют. Так вот, то ли случайно, то ли умышленно один снаряд оказался боевым. Шрапнель.

Спиридович погрузился в воспоминания…

К крещенской купели вела специальная изящная лестница со стороны Иорданского подъезда Зимнего дворца, по которой спустились к иордани император и свита. В тот день семья, в том числе и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна с дочерью Ольгой, младшей сестрой государя, осталась во дворце, наблюдая за происходившим из окон. Николай Александрович стоял у царского шатра. За спиной императора стылый ветер полоскал знамя Морского корпуса. Митрополит Антоний, священники и дьяконы совершали водосвятный молебен. Именно в тот момент, когда крест в руках митрополита коснулся воды, с бастиона Петропавловской крепости раздался залп праздничного салюта из нескольких орудий.

И тут вдребезги разлетелась пара окон в Николаевском зале Зимнего дворца. В императорском шатре шрапнелью выбило несколько дыр. Древко знамени Морского корпуса, перебитое картечной пулей, упало к ногам невозмутимого императора. В тот момент, когда все кричали и падали на мёрзлую землю и снег, император продолжал спокойно стоять.

Салют между тем продолжался. Предстоял 101 залп!

В Николаевском зале Зимнего дворца какое-то время тоже царила паника. Офицеры кричали:

– Все целы? Что это было?

Как потом рассказывали, Мария Фёдоровна и Ольга Александровна стряхивали с себя осколки стекла. Один из офицеров, поднимаясь с пола, увидел, как к нему подкатился металлический шарик. Взяв его в руки, он поднялся и сообщил всем:

– Это картечь, господа! – и добавил: – Что с государем?

Мужчины бросились к целым и разбитым окнам и увидели, что в общей суете на льду император стоит непоколебимо и спокойно, а митрополит Антоний и священники продолжают водосвятный молебен.

Только когда залпы салюта окончились, камер-паж решился спросить у государя:

– Вы целы, Ваше Величество?

– Цел. Моя батарея меня же и расстреливает. Только вот плохо стреляет, – иронично улыбнулся император в ответ и в свою очередь спросил: – Есть ли пострадавшие?

Камер-паж Верховский оглянулся по сторонам. Великий князь Владимир Александрович, потеряв наброшенное на плечи пальто, подбежал к государю, крича о возможном покушении. Кто-то из великих князей в запале даже произнёс имя Витте. Но император смотрел в другую сторону, где под руки вели городового. У него на плече была разорвана шинель, виднелась кровь. Государь сначала поднял сбитое и простреленное шрапнелью знамя Морского корпуса, отдал его оторопевшему камер-пажу, затем подошёл к раненому городовому. Тот даже попытался вытянуться перед императором по стойке смирно.