Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 25)

– Прекратить! – крикнул подбежавший Орлов.

– А чего? Он зашибся насмерть. Ему уже ничего не надо.

– Подойдёте ещё раз – перестреляю, – предупредил Арсений, и те поняли, чутьём внутренним поняли, что этот офицер их вправду застрелит.

– Ты что, вашбродие? Он же мёртвый?

– Он Нестеров!

– Хм… А я Кочкин!

Орлов достал из деревянной кобуры внушительный маузер, который взял специально для стрельб:

– Если тебя, Кочкин, Бог не заровнял до сих пор, то будет кочка с дыркой от меня.

В этот момент подбежали два офицера, что наблюдали за воздушным боем и первым в мире тараном.

– Вы что, братцы, совсем совесть потеряли? – обратился к солдатам первый.

– Вы не нарывайтесь, этот шутить не будет, – предупредил второй, кивнув на Орлова.

Кочкин, злобно глядя на ротмистра, излился злостью из своей солдатской темноты:

– А ты, вашбродие, посиди с нами месяцок в окопе, ты и Бога, и мать родную забудешь, – Кочкин презрительно посмотрел в глаза Орлову и сказал своим, – пошли, братцы…

Он махнул рукой, плюнул, и вся их группа направилась в сторону окопов.

– Что ж вы их так распустили? – спросил Орлов смущённых офицеров.

– Вы, ротмистр, не повышайте тон. Здесь другие законы. Мы с ними в атаку ходили, и никто из них не струсил, а многие полегли. Но если солдат месяц сидит в окопе без дела, он сам начинает придумывать себе и дело, и отдых.

– Простите, господа, – извинился Орлов, – но это же Пётр Николаевич. Мне противно, когда грабят мёртвых врагов, но грабить русских офицеров! Да и с каких пор мародёрство – норма в русской армии? Тем более, перед нами лежит ас русской авиации…

– Мы все тут знаем, что это Нестеров. Нам жаль. Очень…

– Это великий Нестеров! – возмутился Орлов, тоже махнул в сердцах рукой, в которой ещё оставался маузер, и пошёл к машине…

За его спиной вокруг великого лётчика уже беспомощно суетились санитары.

Не таким, ох, не таким предполагал увидеть фронт ротмистр по особым поручениям Арсений Андреевич Орлов.

На обратном пути Арсений почувствовал за собой слежку. Ему показалось, что в разношёрстной и хаотичной толпе на станции его высматривает лощёный коммерсант. На всякий случай ротмистр решил перепровериться. Зашёл в небольшой трактир, примыкавший к вокзалу, заказал у сыпавшего местечковыми еврейскими прибаутками хозяина кофе, отказался от предложенного шёпотом коньяка и сел в углу. Медленно пил водянистый напиток, отвечал на заискивающие улыбки хозяина и его дочери, что прислуживала в прокуренном зале, и поглядывал на дверь. Никто за ним следом не зашёл. Ротмистра это не убедило, и он, поднявшись в тамбур поезда, прошёл два вагона неспешным шагом, вышел из следующего и направился, помахивая портфелем, в здание вокзала. Там снова смотрел на перрон в окно, но и в этот раз никто за ним не последовал. Мысленно поиронизировав над своей профессиональной мнительностью, которая хоть и не бывает лишней, но порой вынуждает самому себе казаться смешным, он прыгнул на ступеньку вагона уже на ходу, навстречу удивлённому проводнику.

В коридоре вагона Арсений увидел у одного из окон того самого коммерсанта. Он пристально смотрел в окно и лишь на мгновение бросил взгляд на опоздавшего офицера. И то не в глаза, как показалось Арсению, а на нагрудный знак Собственного Его Императорского Величества Конвоя, к которому офицер был приписан, хотя обретался в ведомстве Спиридовича, а это уже дворцовая полиция. Орлов, привыкший за границей больше работать в гражданской одежде, про знак этот даже забыл. Самого его поразил абсолютно отстранённый взгляд неожиданного визави. На вид ему было чуть больше сорока, он был статен и одет с иголочки. Арсению бросился в глаза перстень на руке мужчины, бриллиант в котором, наверное, стоил больше, чем квартира ротмистра на Никольской вместе со всем её скарбом. Арсений ещё раз ругнул себя за ту самую профессиональную мнительность. Как можно было принять за банального шпика такого солидного господина.

Действительно, коммерсант был влиятельным человеком, входившим в близкое окружение военного министра Сухомлинова, владевшим несколькими предприятиями и доходными домами в Киеве и Петрограде, имевшим нужные дружеские связи в жандармских управлениях всех прифронтовых округов, которого принимали во всех банковских домах. Звали его Александр Альтшиллер. И если бы Орлов знал, что человек этот является выходцем из империи Габсбургов, то не стал бы ругать себя за чрезмерную осторожность…

Но уставший ротмистр уже через несколько минут дремал на диванчике в купе и никого, кроме Анны, не видел. Впрочем, и не хотел видеть.

В сентябре, после поражения Австро-Венгрии в Галицийской битве, Германия стала перебрасывать силы под командованием Августа фон Макензена на Ивангород и Варшаву, чтобы ударить во фланг русской армии и выручить союзника. Перед битвой сотни русских солдат стали свидетелями чудесного явления – в ночь на 8 сентября в небе явилась Богородица с Младенцем на руках, указывавшая рукой на запад. Солдаты и офицеры, что сподобились видеть это знамение, упали на колени и стали усердно молиться. А через несколько дней под городом Августовом разыгралось большое сражение, в котором не погиб ни один солдат из тех, что видели в ночном небе Матерь Божию. Свидетелей было столько, что никто даже не подумал усомниться. Святейший Синод всего за полтора года принял решение «запечатлеть помянутое событие явления Божией Матери в памяти последующих поколений русского народа и посему благословить чествование в храмах Божиих и домах верующих икон, изображающих означенное явление Божией Матери русским воинам…».

Так в русских храмах появились списки почитаемой Августовской иконы Божией Матери.

А Россия с осени 1914 года принимала на себя главный удар центральных держав и несла основное бремя войны…

Зима не приходит в окопы неожиданно, как на городские улицы. С середины ноября она медленно и настырно вымораживает всё, что есть вокруг. Вымораживает так, что солдат начинает понимать, что главная его задача – не уклониться от пули или снарядных осколков, не подняться в атаку или отбить наступление противника, а просто хоть на какое-то время найти тепло. И это касается даже самого неприхотливого в мире русского солдата.

Ни печь в блиндаже, ни даже привычный костёр не являются спасением от всепроникающего холода. Дым из трубы или от костра – хороший ориентир для вражеской артиллерии. И даже если действуют джентльменские соглашения не стрелять по дымам, то никто не может гарантировать, что на другой стороне находятся одни джентльмены или просто у кого-то не сдали нервы. Если в блиндаже всё же есть печь, она становится средоточием жизни, к которому тянутся все свободные от службы, несения боевого дежурства и нарядов. Такая печка – это хотя бы разговор, короткий сон и разогретая еда. И рассредоточенная по окопам пехота и пластуны только и мечтают поскорее сесть к ней поближе. С тоской солдаты смотрят на дымы дальних деревень и завидуют чьему-то далёкому уюту, во всяком случае, пока этот уют не разрушен шальным или прицельным снарядом.

Другое дело – кавалерия. Отогрелись, налетели, помахали, постреляли и поминай как звали. Не надо им вгрызаться в стылую землю. Они и в поле, если уж придётся залечь, упадут за свою же мёртвую или живую лошадь. Хотя последнее маловероятно, особенно у казаков и всадников «дикой дивизии», которые коня ценят как первого боевого друга.

Но как пехота приходит на помощь кавалерии, так и кавалерия приходит на помощь вмерзающей в землю пехоте и артиллерийским батареям.

Зима в Карпатах обманчива. С вечера вроде гладь и тишина, и даже звёзды в небе ярче и теплее, а под утро с горных склонов начинают хлестать ветры, превращаясь в ущельях и горных проходах, за которые бьются люди, в стылую пургу.

Враг перчит её своей шрапнелью, отчего и сам холод становится свинцовым. Вот и сейчас Осетинская пешая бригада, которую мало чем напугаешь, понуро сидела в окопах, ожидая, когда кончится артобстрел, но у австрияков, рвавшихся на Перемышль, снаряды, похоже, не кончались. Великий князь Михаил Александрович, оторвавшись от своего навязчивого опекуна – начальника штаба дивизии полковника Юзефовича, шёл по окопу, что называется, во весь рост. Если хочешь командовать горцами, покажи им презрение к смерти, покажи, что ты вместе с ними. За ним испуганно семенил малорослый штабс-ротмистр – ординарец. Испуган он был не вражеской канонадой, а тем, что, случись что с великим князем, не сносить ему головы от полковника Юзефовича. Впрочем, и тому тоже не сносить, но уже от генерал-лейтенанта Гусейн Хана Нахичеванского, а Хану, в свою очередь, от генерала Николая Иудовича Иванова, ну а последнему от самого императора.

При близких взрывах Михаил даже не склонял голову, и штабс-ротмистр чуть подпрыгивал, дабы показать, что его голова тоже на уровне головы великого князя под градом осколков и комьев земли.

– Ваше Императорское Высочество, побереглись бы, – пытался увещевать он.

Михаил на это отвечал, вполоборота указывая на поднимавшихся во весь рост при его приближении горцев:

– Ротмистр, и как вы себе это представляете? Давайте вперёд, готовьте коня, сам в атаку поведу. Пора остановить эту венскую оперу… Татарский полк со мной и чечены.