Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 27)
– Дамы и господа, герои моих эпиграмм безымянны и чисты, яко агнцы, но все их знают, потому что их величины застят высший свет.
По залу прокатился хохоток понимания и одобрения. Воодушевившись, Вертикольский начал задиристым тенором декламировать:
В зале хихикали… Какой-то купчик первой гильдии, случайно попавший в этот зал, даже пьяно хохотнул. Великие князья холодно смотрели на исполнителя. Они были с ним согласны, но, скорее, предпочли бы видеть этого паяца на эшафоте, чем на сцене. А некоторые всё же понимали, что завтра такое могут начать читать и о них. Но в стихе говорилось о ненавистном им тобольском старце и напрямую никто из Дома Романовых не упоминался, впрочем, как и сам старец.
Свобода слова, что тут скажешь? И какой ещё свободы слова надо народу, если со сцены можно нести такую похабщину?
– А как на пророчества этого старца смотрит Елизавета Фёдоровна? – спросил как бы невзначай Райнер у Дмитрия Павловича о его названной матери.
На холодном мраморном лице великого князя, которому он постарался придать подчёркнуто благородное выражение, проступил румянец негодования:
– Она на него не смотрит! Не на кого там смотреть!
– Простите, Ваше Высочество, – поторопился унять юношеский огонь князя англичанин, – простите великодушно, я спросил лишь потому, что он рядится под некое духовное лицо, а Елизавета Фёдоровна всю себя отдаёт Марфо-Мариинской обители и делам благотворительности.
– Да, это правда, – обмяк Дмитрий Павлович. – Но он такое же духовное лицо, как этот Вертикольский – Шаляпин, – он с презрением посмотрел на сцену.
Взгляд этот заметила Наталья Сергеевна и моргнула распорядителю зала: убери стихотворца со сцены. Не прошло и минуты, как унылая певичка снова затянула что-то о неразделённой любви.
После убийства губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича террористом Каляевым его жена и сестра императрицы Елизавета Фёдоровна фактически приняла монашеские обеты и решила отдать свою жизнь служению благотворительности. В память о муже на месте его убиения в Кремле она установила крест, на котором была сделана надпись из Евангелия от Луки: «Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят». И люди, ежедневно проходившие мимо, снимали перед ним головные уборы, читали евангельский текст, творили молитву… Крест этот будет порушен 1 мая 1918 года при личном участии Владимира Ильича Ленина…
Красавица-княгиня, в которую в юности был безответно влюблён германский император Вильгельм, решила умереть для этого мира вместе с мужем. Распродав ценности, коллекции искусства, Елизавета, как могла, сузила своё общение со внешним миром и стала вести аскетический образ жизни. Вместо покойного мужа она возглавила Русское Православное Палестинское общество, а также Русское отделение Красного Креста, что позволило ей в короткие сроки в самом начале войны превратить Москву в столицу госпиталей и лазаретов. Имя великой княгини произносили с благодарностью тысячи раненых и увечных, а размаху её трудов поражался сменивший своего шефа на посту губернатора Москвы Джунковский, от которого не всякий мог дождаться похвалы. И, конечно, главным смыслом жизни Елизаветы Фёдоровны стало обустройство Марфо-Мариинской обители, здания для которой она тоже выкупила на собственные средства. Уж к кому-кому, а к ней не прилипали грязные сплетни, и даже самые левые газеты не решались чернить её имя. За это, как водится, могли и в морду дать.
Светская жизнь её вообще не интересовала. И от церковной, после спора об институте диаконис, который она хотела ввести в Русской Православной Церкви и проиграла, несколько отошла. Потому, когда черногорские княжны Милица и Стана привели ко двору тобольского крестьянина Григория Распутина, которому удавалось унимать боль и купировать приступы смертельной болезни наследника, Елизавета отнеслась к нему более чем прохладно. Зато ей не понадобилось менять своё мнение, как черногоркам, Владыке Гермогену и иеромонаху Илиодору, которые испугались то ли честного признания Распутина в том, что он никакой не пророк, а грешный человек, которому Бог дал некий, непонятный самому сибирскому крестьянину дар, либо, что скорее всего, растущего влияния этого мужика на императрицу Александру Фёдоровну. У неё хватало своих забот, и, конечно, ближе и роднее, чем сомнительные целители, ей были монахи Оптиной пустыни. В конце концов, она сама давно уже поняла, что делать добро «сверху», а потом ещё и собирать никчёмную мирскую славу легко и удобно, но не этого требует её душа, потому и решила быть первой среди равных – сестрой милосердия в обители. Просто делала то, чего требовала и от других: показывать стяжание благодати и служение нуждающимся собственным примером.
Духовником Марфо-Мариинской обители стал отец Митрофан, с которым Елизавета познакомилась заочно, через его книгу «Дневник полкового священника». Единственное, чего добилась Елизавета, пользуясь своим положением, – это принятия особого Устава для обители и создания особого облачения для сестёр, эскизы которого создал большой русский художник Михаил Нестеров. Одежды были не чёрные, монашеские, а серые, более подходящие, по мнению Елизаветы Фёдоровны, к медицинскому служению сестёр и помощи страждущим. Когда Синод отказал ей в учреждении специального института диаконис, она восприняла это спокойно. Хотя тому же епископу Гермогену противостояние неканоническому новшеству вышло боком – его отстранили от Святейшего Синода и выслали. Правда, скорее, так отозвались ему публичные выступления против Распутина.
А ещё у Елизаветы Фёдоровны, так или иначе, оставалась забота о племянниках – Марии Павловне и Дмитрии Павловиче, детях Павла Александровича, шестого сына Александра Второго. Когда она удалилась в Марфо-Мариинскую обитель, Дмитрия забрали к себе в Петербург Николай и Александра. Но потом поползли небезосновательные слухи о порочной связи Дмитрия с эпатажным богатейшим князем Феликсом Юсуповым. Елизавета купила Дмитрию особняк в Петербурге, желая защитить своё имя и имя Ландыша, в слухи о котором ей верить не хотелось. Но и в этом особняке рядом с ним тут же объявился Юсупов. И только в феврале 1914 года у неё немного отлегло от сердца: Феликс женился на дочери Сандро и Ксении – прекрасной Ирине Александровне, хотя против этого брака выступили единым фронтом и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, и сам император. Николай Александрович боялся отдавать скандально известному Феликсу прекрасную дочь своей сестры, руки и сердца которой готовы были добиваться все свободные венценосные женихи Европы.
Но свадьба всё же состоялась… потому что так хотела Елизавета Фёдоровна.
Елизавета Фёдоровна открыла при обители мастерскую по производству протезов, которых так не хватало и в мирное время. Сама вникала во все детали работы, следила за точностью поставок и выполнением подрядов. Рабочие собирали из деталей костыли, протезы для ног, инвалидные коляски и даже пытались делать особые протезы, имитировавшие кисти рук, о чём особенно просили пострадавшие офицеры.
Почти ежедневно она навещала управляющего, которого сама нашла среди инвалидов. У него не было правой руки, но он отличался добродушным характером и талантом организатора. А у многих его подчинённых не было ног, но остались золотые руки. Всё это общество великолепно ладило друг с другом, работало, как и обитель, с раннего утра до позднего вечера.
Собираясь к сестре и племянницам в госпиталь, она уточнила у управляющего:
– Я выезжаю в Петербург. Всё ли отгрузили, что запрашивали из Царскосельского госпиталя?
– Уже сделано, матушка! Всё уже отправили на станцию и погрузили. И я тут посамовольничал… – управляющий опустил глаза. – Да, Елизавета Фёдоровна, питание работников решил обеспечить прямо здесь. Сёстры с этим помогают, – доложил он.
– Это очень правильно, – обрадовалась великая княгиня, – храни вас Бог. Если в чём-то будут затруднения, сразу телеграфируйте мне.
– Слушаюсь…
2
Премьер-министр Великобритании Герберт Генри Асквит сидел за столом в своём кабинете. Через дубовую столешницу от него расположился пожилой человек в тёмном костюме, с аккуратно подстриженной бородой и застывшим, каким-то мёртвым, но всё примечающим взглядом из-под массивного лба, переходящего в литую залысину. Асквит на всём протяжении разговора ни разу не назвал его по имени, но иногда употреблял слово «лорд» и заметно волновался, беседуя с ним. Казалось бы, гость говорил дружелюбным, мягким голосом, но звучала в нём такая нотка, что премьер-министр не решался даже косвенно возражать ему.
И всё же Асквит порой до предела возвышал голос, пытаясь убедить собеседника:
– Поймите, после вступления Турции в войну Россия потребует свою мечту – Константинополь и контроль над проливами…
Гость снисходительно улыбнулся наивности премьера:
– Так пообещайте. Вместе с французами пообещайте. Обещание ни к чему не обязывает. Пока за интересы Британии воюет русское пушечное мясо, вы даже и не думаете увеличить производство снарядов и закупать их в большем количестве, нежели сейчас.