Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 19)

И в Царскосельском госпитале боль и страдания сближали людей самых разных сословий. Где бы ещё довелось увидеть молящуюся на коленях у постели тяжелораненого офицера императрицу? Многим нынешним людям и не объяснить, что это не для пиара, что никто фотографию в соцсети не выставит, молва это не разнесёт. У молвы того времени была своя колея, потому быстрее она разносила дурное и скверное. Конечно, героев и святых в народе знали, но, как водится, о власти предпочитали говорить чаще худое. Видно, таким образом та самая молва позволяла последним стать в один ряд с первыми. И звучало подтекстом мелковатое и подленькое: они такие же, как и мы, да ещё и хуже!..

А императрица Александра Фёдоровна стояла на коленях перед ликом Богородицы на Её иконе «Целительница» и, как заметил после операции хирург, уповала теперь только на помощь Божию. Почти каждый день она подолгу стояла на коленях в молитве рядом с кроватью штабс-капитана Седова, что пребывал в горячечном бреду и беспамятстве. Она молилась, а дочь её Мария прикладывала к его раскалённому лбу холодные компрессы.

«Приими, о, Всеблагословенная и Всемощная Госпоже Владычице Богородице Дево, сия молитвы, со слезами Тебе ныне приносимыя от нас, недостойных раб Твоих, ко Твоему цельбоносному образу пение возсылающих со умилением, яко Тебе Самой зде сущей и внемлющей молению нашему. По коемуждо бо прошению исполнение твориши, скорби облегчаеши, немощным здравие даруеши, разслабленныя и недужныя исцеляеши, от бесных бесы прогоняеши, обидимыя от обид избавляеши, прокаженныя очищаеши и малыя дети милуеши…»

Александра Фёдоровна не заметила, как в один из хмурых осенних дней Николай Яковлевич открыл глаза, чем добавил в этот день недостающей небу лазури. Императрица продолжала читать:

«…ещё же, Госпоже Владычице Богородице, и от уз и темниц свобождаеши и всякия многоразличныя страсти врачуеши: вся бо суть возможна ходатайством Твоим к Сыну Твоему, Христу Богу нашему. О, Всепетая Мати, Пресвятая Богородице! Не престай молитися о нас недостойных рабах Твоих, славящих Тя и почитающих Тя, и поклоняющихся со умилением Пречистому образу Твоему, и надежду имущих невозвратну и веру несумненну к Тебе, Приснодеве Преславней и Непорочней, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

И лишь когда она закончила, штабс-капитан позволил себе прошептать:

– Ваше Величество… Как вы здесь? И где я?

Александра Фёдоровна встрепенулась, поднялась с колен, с надеждой и радостью наклонилась к раненому:

– Николай Яковлевич, дорогой вы наш, вы в госпитале, в Царском Селе, теперь всё будет хорошо. Сейчас я подам вам воды.

– Вы? Мне?

Александра Фёдоровна, не услышав в его голосе удивления, побежала за водой.

– Сейчас, сейчас… – так, как если бы вода нужна была Алёше.

Седов скосил взгляд на икону:

– Царица Небесная… Царица земная…

В палату вбежал оповещённый Марией о пришедшем в себя друге радостный корнет Марков:

– Николай Яковлевич, друг мой сердечный, как же я рад! Вымолила вас государыня, вымолила. Сама хирургу ассистировала, вы только подумайте!

Седов тоже попытался улыбнуться:

– Серёжа… Стало быть, ещё повоюем?

– Повоюем, Николай Яковлевич, повоюем!

Седов спросил задумчиво:

– Меня вымаливала Александра Фёдоровна?

– А великие княжны помогали делать тебе перевязки, постель меняли, Николай Яковлевич.

– Не поверишь, – штабс-капитан облизнул потрескавшиеся губы, – я Богородицу в липком мраке беспамятства своего слышал. Голос Её. Точно знаю, что Её. Потом Она меня за руку взяла и через этот мрак сюда привела. Но видеть я Её не видел, недостоин, наверное…

В это время появилась Александра Фёдоровна со стаканом воды:

– Вода, вот вода, Николай Яковлевич. Сейчас придёт доктор.

Седов уже не находил слов, он просто смотрел на государыню с восхищением и благодарностью.

5

Уже в который раз собирались они в кабинете министра иностранных дел Сазонова: сам Сергей Дмитриевич, французский посол Морис Палеолог и английский – лорд Бьюкенен. Как и принято, правда в Великобритании, в пять часов вечера министры пили чай. Традиция five-o’clock существовала в Соединённом королевстве с середины прошлого века как противовес растущему употреблению алкоголя. И раз уж Бьюкенен пожаловал к пяти, Сазонов велел принести в кабинет чайный сервиз, потому как договариваться в основном предполагалось с англичанином. Палеолог, может быть, и предпочёл бы вина, но уважал традицию русских выпивать всегда по поводу. Повода пока не было…

Ну, традиции традициями, а во внешней политике Палеолог следовал в фарватере британского флага. Потому, отставив чашку, в который уже раз спросил у Сазонова:

– Может ли гарантировать Россия, что у неё не будет к Турции территориальных претензий? Вы же знаете, что полная самостоятельность Турции есть один из руководящих принципов французской внешней политики.

Сазонов едва сдержался, чтобы не пошутить о том, откуда исходят руководящие принципы французской внешней политики, но у него и так не выходили из головы французские займы.

– Если Турция сохранит нейтралитет, то, полагаю, всем нам – России, Франции, Англии следует гарантировать ей неприкосновенность и помочь освободиться от притеснительной опеки Германии как в отношении экономическом, так и финансовом, – чётко и правильно выстроил свою мысль русский министр.

Бьюкенен молча пил чай, внимательно наблюдая за своими собеседниками. Его работу вежливо, но напористо делал француз.

– Сергей Дмитриевич, простите, что я повторяюсь, но для нас действительно менее важен вопрос Польши, чем вопрос Турции.

Сазонов всё же не сдержался и улыбнулся, перевёл ироничный взгляд на Бьюкенена:

– Я знаю, какая разведка никак не может успокоиться насчёт союзнических обязательств России, а сама подумывает о протекторате над Турцией, не так ли, лорд Бьюкенен?

Бьюкенен ответил холодно, но как джентльмен:

– Простите, господа, я не уполномочен обсуждать эти вопросы. Англия будет до конца верна своим союзническим обязательствам. И мы готовы подписать будущий мирный договор в том ключе, в котором его сформулировал Сергей Дмитриевич.

Палеолог восторженно напомнил всем последний приезд Николая Александровича в Москву:

– Вы же помните, как встретила императора Москва, какое там воодушевление, многие сравнивают его с подъёмом народным… – и осёкся.

Бьюкенен тоже, в свою очередь, не сдержался и крякнул, ухмыльнувшись:

– Вы не договорили, что многие сравнивают нынешнюю войну с нашествием Наполеона.

Палеолог согласился, как пойманный со шпаргалкой школьник:

– Да. Именно так. Но это уже история, из которой все сделали свои выводы.

Сазонов, как принято у русских, с одной стороны, попытался уйти от скользкой темы, с другой – постарался повернуть разговор в русло российских интересов:

– Господа, я хотел бы отойти от этой непростой темы, а вернуться к обсуждению судьбы проливов, относительно которых Россия настаивает на применении одинакового режима для всех прибрежных государств Чёрного моря – России, Турции, Болгарии и Румынии.

О чём умалчивал в этих беседах русский министр Сазонов? О том, что интерес к черноморским проливам у России не столько геополитический и оборонительный, сколько обуславливающий противостояние с Османской империей, в которой большинством населения в тот момент были православные христиане. Конечно, чаяния русских патриотов отвечали и греческим мечтам о возвращении Константинополя, но Сазонов, в отличие от левых и правых, был прагматиком. Впрочем, то, о чём он умалчивал, европейским правительствам было хорошо известно, и они, в свою очередь, думали больше о том, как ограничить влияние России на тех же Балканах, где у них, как и у тех, с кем они воевали, были собственные интересы. Но все присутствовавшие то ли не знали, то ли забыли итальянскую пословицу: после того, как шахматная партия завершена, короли и пешки падают в одну коробку…

В это же время Николай Александрович просматривал донесения и сводки штабов. Казалось бы, было чему радоваться. Николай Николаевич докладывал об успешном наступлении в Пруссии. Но что-то подсказывало, что немец не так прост и рано ещё радоваться. Да и наступали Самсонов и Ренненкампф в разные стороны и неслаженно. Что там у них на стыке армий?

Тем не менее он поделился новостью с вошедшей Александрой Фёдоровной.

– Аликс, Николаша, наш главнокомандующий, сообщает об успешном наступлении в самое логово Гогенцоллернов в Пруссии. Наши армии отбросили их далеко вглубь.

Александра Фёдоровна почти обрадовалась:

– Так быстро?! Мы уже побеждаем?

Николаю Александровичу очень этого хотелось, но он понимал, с какой силой имеет дело. При этом он прекрасно знал, что генералы считают его никудышным стратегом, но с такой же скрытой иронией относятся и друг к другу. Тщеславие и гордыня мешают им слиться в едином порыве. И, что непривычно для русской армии, у них давно не было ярких побед. После японской кампании армия чувствовала себя одураченной. Каждый понимал, что справиться с японцами было можно, если бы…

Николай всё же ответил Александре:

– Нет, дорогая. Это будет долгая и трудная война. Германия обладает технически лучше оснащённой армией. Никаких иллюзий быть не должно. И… – он сделал паузу, – наши генералы смелые, а у Вилли генералы умные. Нет, я не хочу сказать, что наши глупее, но… вот это вечное авось, быстрее в атаку, быстрее доложить… – император привычно погрузился в задумчивость.