Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 20)

Следовало бы добавить, что настоящими боевыми генералами зачастую командовали «штабные крысы», которые даже на учебных манёврах бывали лишь для того, чтобы посидеть за обеденным столом.

А газеты уже вовсю кричали о наступлении. Даже те, которые очень не любили радоваться успехам русской армии и малейшую неудачу мусолили как величайший крах и зияющую рану на теле России. Именно это более всего настораживало.

Император не мог сказать, что он любит или не любит газетчиков, он просто не мог понять, чем, кроме денег, питается их ненависть к родине. За деньги могли бы просто «состряпать», а тут изливались от души и с талантом. И если бы ненависть эта касалась только его, он так и оставался бы равнодушно молчаливым, но они смели вторгаться в круг его семьи и посягали своими грязными перьями на национальные святыни. И всё чаще он задумывался о том, как поступил бы в тех или иных обстоятельствах его отец.

Это Мише отец всё прощал. Все его проказы. А вот старшему, Николаю, выпало, как наследнику, всей положенной строгости в полной мере. Может, именно поэтому Николай Александрович не был надлежаще строг с другими? Что называется, самому хватило. А может, это они не умели понять его природной доброты.

Когда двадцатитрехлетний ротмистр Дмитрий Малама, сын прославленного генерала и атамана Кубанского казачьего войска, возглавил конную атаку, он вовсе не думал, что попадёт на обложку журнала «Огонёк». Высокий, стройный, с прямым пробором над высоким лбом и открытым взглядом, он относился к той уже редкой в те годы части русского дворянства и офицерства, для кого понятия долга и чести были превыше всего. Отец его до великой войны не дожил, умер два года назад, но на стене в его кабинете продолжала висеть золотая сабля с гравировкой «За храбрость». Дмитрий дал себе слово, что возьмёт её в руки только тогда, когда получит такую же. Ну или похожую… В прошлом году ещё корнетом он победил в стовёрстном конном пробеге, но, разумеется, мечтал о настоящих победах. И время пришло…

Это была первая атака Лейб-гвардии Уланского Её Императорского Величества Александры Фёдоровны полка на Юго-Западном фронте, куда он был переброшен из Пруссии. Уланы буквально врубились клином в превосходящие силы противника и, несмотря на численное его превосходство, стали теснить вражеские войска. Пехотинцы противника сновали между свистящими саблями русской кавалерии, и приметный Малама не мог не оказаться под прицелом. Пуля попала ему в ногу и, видимо, задела кость. Он помнил, как оберегавший его унтер закричал, что надо в тыл, на что Дмитрий браво улыбнулся: «Руби-стреляй!». Но только противник обратился в беспорядочное бегство, сильно побледневший ротмистр буквально соскользнул с коня. Его, теряющего сознание, подхватили солдаты с криками «Санитара!». Этого командира они полюбили сразу, потому что он готов был умереть рядом с ними.

А Малама начал приходить в себя только в Царскосельском госпитале и никак не мог понять, почему все его узнают, пока друг по палате Степанов не положил перед ним тот самый первый с начала войны номер журнала «Огонёк», где среди прочих героев на обложке был и Дмитрий Яковлевич Малама. А ещё его ждала Георгиевская шашка из рук государыни – шефа полка, после чего можно было подержать в руках и отцовскую награду. Но Дмитрий сразу после операции, даже когда ещё не мог вставать, уже стал проситься обратно на фронт. И более зрелые офицеры не смеялись над этим рвением, поскольку видели его искренность, а не желание выслужиться.

А потом рядом с Маламой появилась великая княжна Татьяна Николаевна, и на какое-то время он забыл вообще обо всём. И хотя он пользовался особым расположением самой государыни и повышенным вниманием всех сестёр, именно Татьяна стала для ротмистра ангелом, на которого он готов был молиться. Так первое ранение привело Дмитрия Юрьевича к первой любви. Надо заметить, что и Татьяна отвечала ему более чем просто заботой. Это замечала и Александра Фёдоровна, но в условиях войны, учитывая ежедневно увеличивавшееся количество боли и страданий в госпитале, она покровительственно молчала, глядя на увлечение дочери. Тем более, что рядом с той часто была и Ольга, которую Александра Фёдоровна таким покровительством обошла. Впрочем, Малама стал любимчиком не только императрицы, но и всей женской половины семьи Романовых, и потому в госпитальном парке Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия могли даже поспорить, кто будет толкать по аллеям его кресло-каталку, отчего лицо молодого ротмистра становилось буквально алым на фоне бледного цвета застиранной больничной пижамы.

Но Татьяна…

Когда он увидел её в первый раз, ещё не поняв, кто поправляет ему подушку и простыни, то произнёс:

– Теперь я знаю, как выглядит мой ангел-хранитель.

А когда понял, что перед ним дочь императора, стал усиленно вспоминать придворный этикет. Оба были близки не только по возрасту, но и по духу. Чувства их друг к другу были светлыми и незамутнёнными, и потому все вокруг очень быстро перестали обращать внимание на то, что Татьяна много больше времени, чем с другими ранеными, проводит у постели Дмитрия Маламы.

Однако в их разговорах не было ничего от воркования влюблённых, хотя глаза говорили о многом, и то, как они смотрели друг на друга, не могло обмануть никого.

– Дмитрий Яковлевич, я принесла вам журнал «Огонёк». Вы там на обложке. Это вас вдохновит к выздоровлению.

Малама, конечно, молчал, что в тумбочке у него давно лежит такой же журнал, который отдал ему Степанов. А Степанов предупредительно в таких случаях уходил покурить.

– Спасибо, Татьяна Николаевна. Но что мне журнал, когда вы рядом. Это вы меня вдохновляете.

– Вы с таким ранением не покинули поле боя. Доктор сказал, что вы могли потерять столько крови, что вас не довезли бы до госпиталя.

– Разве можно жалеть кровь, пролитую за родину?

И только проходившая мимо Ольга могла сказать:

– Таня, надо бельё на пародезинфекцию отправить…

При этом трудно было понять, чего в её голосе больше: необходимости исполнять сестринские обязанности по госпиталю или незлобивой иронии по отношению к младшей сестре.

Татьяна отвечала несколько недовольно:

– Сейчас. Я скоро. Я принесла Дмитрию Яковлевичу журнал, где о нём написано…

Ольга, понимающе вздохнув, двигалась дальше. И даже думала, передразнивая Татьяну: «…о нем написано… А сама вечером сядет писать Александру…» Но, оглянувшись на Дмитрия и Татьяну, вдруг начала по-доброму улыбаться.

От природы романтичная, а потому точная в своих наблюдениях Ольга замечала влюблённость не только Татьяны, но и младших сестёр. Однако в отличие от них троих она никогда бы не побежала делиться своими секретами с матерью. Разве что с отцом. Он был для неё воплощением скромной справедливости и высшей любви, но сам предпочитал почему-то говорить со старшей дочерью о делах государственных, словно она была его главным советником. Ей даже казалось, что он меньше советуется с мамой, чем с ней. Скорее всего, так и было. Справедливости ради надо сказать, что Александру Фёдоровну это не раздражало, она чувствовала какую-то гложущую вину перед старшей дочерью за Воронова, особенно теперь, во время войны. Нет, они всё так же любили друг друга, как любили друг друга все в этой семье, но некоторых тем в разговорах невольно старались избегать.

А поговорить им было о чём…

Ольга с полным тазом буро-серых бинтов шла по коридору госпиталя с романтичной улыбкой, появившейся у неё при взгляде на Маламу и Татьяну, но тут ей пришлось улыбнуться ещё шире.

У окна она увидела немного неуклюжую Марию и такого же неуклюжего старшего лейтенанта Николая Деменкова, что когда-то служил на императорском «Штандарте». Если Мария была крупной, но не полной, то полноватый офицер в больничной пижаме был похож на смешного литературного персонажа, а его смущённая улыбка терялась в таких же смешно подкрученных усах на круглом лице. Деменков был «душка», как называли его в семье все без исключения. Или «толстячок». Доброта ощущалась в каждом его слове и каждом движении. В отличие от других офицеров он был немного простоват и, может быть, именно поэтому близок Марии.

– Вот, я сама сшила эту рубашку. Вам, к выздоровлению… И святой водой окропила, Николай Дмитриевич. Надеюсь, она вам впору будет.

Деменков, принимая подарок, окончательно растерялся, а тут ещё появилась Ольга.

Увидев улыбавшуюся старшую сестру, бесхитростная Мария тоже стала улыбаться ей навстречу. И, словно оправдываясь перед ней, добавила:

– Я ещё вольноопределяющемуся Корнееву заплатку на китель поставила, там, где дырка от пули была…

– Умница, Маша, – Ольга всем своим видом старалась показать, что не видит в происходящем ничего предосудительного, потому сказала о чём-то более важном:

– Но мне больше нравится слово «доброволец», чем вольноопределяющийся.

Мария, чуть задумалась и согласилась:

– Да, доброволец – это красиво.

Ольга с той же улыбкой двинулась дальше, а Деменков и Мария проводили её долгими взглядами.

В кабинете старшей сестры милосердия всегда много хозяйственных бумаг, банок, склянок, книг и папок всяческого учёта, и поначалу Александра Фёдоровна даже терялась в них, хотя порядок здесь ей помогали наводить многие. Она никогда не думала, что банальный учёт и контроль требуют так много времени, поэтому, погружаясь во все эти приходы-расходы, просила её не беспокоить. На это решались только дочери. Когда в кабинет, погасив счастливую улыбку, вошла Ольга, Александра Фёдоровна бросила на неё чисто рабочий вопросительный взгляд: что?