Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 18)

– А мы возьмём с собой нашу походную церковь, – улыбнулся супруге государь. – Если б ты видела, как любят Алёшу простые солдаты.

– Ну они и должны его любить, – сказала Александра.

– Нет, тут другое. Они чувствуют, что он любит их.

«Евгенинский госпиталь № 1 имени Её Императорского Высочества великой княгини Ольги Александровны» – гласила вывеска над двухэтажным зданием красного кирпича на платформе для тяжелораненых, куда император и конвой подъехали на двух моторах. Великая княжна Ольга Александровна Романова встречала брата просто, без помпы и даже без урезанного фронтовой жизнью этикета, будто приехал неприметный полковник. Впрочем, так он просил сам. Она выбежала на низкое крыльцо, когда император и наследник уже вышли из машины.

Сестра, а теперь ещё и медсестра, видимо, только что из операционной, простоватая, с абсолютно неблагородным крестьянским лицом, но лучащимися добротой глазами, она ничем не отличалась от других сестёр и санитаров. Более того, легко могла затеряться среди них. По-христиански троекратно поцеловала брата, затем наследника, кивнула Орлову и казакам Конвоя и тут же, словно куда-то торопилась, повела всех внутрь.

– Я знаю, ты ещё в матушкин госпиталь собираешься, – говорила она на ходу, – потом спохватывалась, что перед ней всё-таки не просто брат, а император. – Офицеры на втором этаже. Вот лестница.

– Мы сначала пойдём к нижним чинам.

Ольга Александровна, понимая его, всё же предупредила:

– Здесь все равны, Ваше Величество. Даже пленные у нас лежат…

Николай, чуть наклонившись к сестре, вполголоса попросил:

– Тогда и не величай меня, – и заулыбался, как подросток, но в усы и бороду.

Правда, улыбка тут же сошла с его лица, когда он шагнул в палату, где лежали тяжелораненые. Некоторые, увидев государя и цесаревича, даже попытались встать, хотя некоторым стоять было буквально не на чем. Они подтянулись на руках к спинкам кроватей. Николай так же тихо попросил их:

– Лежите, лежите, дорогие мои, это я вот постою перед вами, братцы.

Один из воинов, у которого голова была перевязана так, что закрыты были бинтами и глаза, чуть громче императора удивлённо сказал:

– Неужто не соврали! Неужто государь пришёл! А я теперя его и не увижу… Никогда уже не увижу… – и протянул в свою тёмную пустоту руку.

Николай подошёл к его кровати, сел рядом на табурет, который заботливо подставил Пилипенко, и положил свою ладонь на руку ослепшего воина:

– Я здесь. Как тебя зовут, братец?

Солдат притих, собрался с силами, в другое время заплакал бы, а сейчас нечем, и ответил:

– Михаилом. Я в день Михаила Архангела родился, да и прадеда Михаилом звали. В храме у нас службы красивые в этот день. Поют так, что душа улетает. Службы-то уже не увижу, а пение и сейчас слышу…

Император отвёл глаза, на которых выступили слёзы, как будто солдат мог их увидеть. Но тот почувствовал:

– Не печалься, государь, не печалься. Я вот своё отплакал уже, а тебе ещё многих оплакивать…

Император всё же хотел подбодрить своих верных воинов и потому громче обычного спросил:

– Как вам тут, братцы? Не обижают? Кормят как?

С разных сторон послышались радостные ответы:

– Да как в Москве, Киев ведь мать городов русских!

– Ольга Александровна, дай ей Бог здравия, о нас, как о родных, радеет…

– Хорошо кормят, дома и то не всегда так получается…

Алёша между тем направился к солдату, который вытачивал ножиком из деревяшки коня. Стал с интересом наблюдать. Солдат посмотрел на него, улыбнулся, подмигнул. Алёша вдруг заметил, что у кровати стоят костыли и один сапог. Солдат, перехватив взгляд наследника, прокомментировал так, как это мог сделать только русский солдат:

– Не грусти, Ваше Высочество, это же целая экономия – всего один сапог надо, – и попытался улыбнуться.

Цесаревич с честной грустью посмотрел ему в глаза:

– Вы герой, дядя.

– Да какой я герой, – смутился калека, – всего только в одну атаку сходил, – подумав, добавил, – на двух ногах. – Но теперь он тоже честно улыбался, потому что шутка удалась. – А ежели понадобится, на одной поскачу. На-ка… – поставил на ладонь вырезанного коня, – сыну делал, ещё сделаю, время-то есть…

Алексей бережно взял в руки коня. Осмотрел со всех сторон простую эту игрушку и тоже подмигнул солдату. Император наблюдал за этой сценой с грустью и состраданием в серых, чуть влажных глазах. Казалось, он вот-вот заплачет. А солдат смотрел в глаза цесаревичу.

– Глаза у тебя не по возрасту… Ты как будто всё наперёд знаешь… – сказал солдат, протянул руку, чтобы погладить наследника хотя бы по плечу, но не решился – так и повисла рука в воздухе, в сгущённых больничных запахах и любопытных взглядах.

Зато Алексей достал из кармана оловянного солдатика и протянул его инвалиду:

– Вот. Это вашему сыну. Передайте от меня.

Теперь уже солдат смущённо, едва сдерживая чувства, принял подарок:

– Ай спасибо! Вот ему радости будет!

Император поднялся:

– Простите, братцы, нам надо идти, проведаем ещё офицеров…

Солдаты понимающе закивали, с разных сторон просторной палаты послышались их искренние пожелания:

– Доброго здоровья, государь.

– Храни вас Господь…

– Алексей Николаевич, доброго здоровьица вам…

Когда уже все вышли, солдат-инвалид с подаренным солдатиком на ладони сказал:

– Взгляд у него какой… Какой взгляд… Будто не от мира сего. По всему вижу, что не жилец…

У офицеров, даже увечных, было всё же веселее. Не витала в их палате исконная русская грусть. Или, может, вытолкнула её в осенние окна напускная бравада вчерашних юнкеров и начинавших седеть гвардейцев. Потому и прошли по ней быстро, раздавая во все стороны «здравие» и обратно получая то же самое.

Вот только у постели одного из офицеров Ольга Александровна задержалась приметно дольше обычного. Брат заметил, как она обменивается с раненым нежными взглядами, заботливо поправляет ему простыни. И ни у кого в палате это не вызывает никаких эмоций, даже ироничных взглядов. Но и по лицу государя ничего нельзя было прочитать, впрочем, по нему редко можно было судить о движениях его души, эмоциях или даже о физическом состоянии.

Когда уже всей группой прошли в кабинет Ольги, Николай почти шёпотом спросил великую княгиню:

– Оля, ты, часом?..

Ольга решительно перебила его жестом, протянув ему сложенный вчетверо лист:

– Вот. Это прошение о разводе. Четырнадцать лет вы с мамой мне отказываете. Отказываете в простом человеческом счастье. В праве быть любимой женщиной…

Николай, потупив взгляд, развернул лист:

– Тебе мало родни с непонятным происхождением? Ты же знаешь, Михаил… Он женился…

– Знаю. Но я не наследница престола! А мой муж, начиная с первой брачной ночи, проводит время с мужчинами и бутылкой… Я… – на щеке сестры появилась слеза, но она решительно справилась с собой, не расклеилась и продолжала твёрдо, почти резко. – Никогда не думала, что скажу тебе это, но теперь, когда я люблю по-настоящему, люблю русского офицера, скажу, что четырнадцать лет мы не живём с Петром как муж и жена!.. Пётр не дал мне развода, но взял моего настоящего мужа к себе в адъютанты… Это можно скрывать от людей, но нельзя скрыть от Бога! Впрочем, ты и сам всё знаешь. Что я тебе рассказываю!..

Сталь во взгляде императора исчезла, Николай заметно сжался, бросил взгляд на Алексея, который в стороне беседовал о чём-то с ранеными офицерами, словно беда эта могла и Алёшу зацепить или, напротив, Алёша был в чём-то виноват перед сестрой своего отца. Получалось, что виноваты были все. И прежде всего матушка Мария Фёдоровна, что силой выдала дочь за сына подруги, несмотря на его явные психические и половые отклонения. Собравшись с духом, Николай спросил:

– Кто он? Николай Александрович Куликовский?

– Да. Твой тёзка… Как я уже сказала, чтобы придать всему пристойный вид, муж мой взял его к себе в адъютанты и даже разрешил жить в нашем доме. Но разве это жизнь? Я люблю его с третьего года… ты проводил тогда смотр, там я его и увидела. А теперь ему нужна помощь. В то время, когда мой муж предаётся постыдному греху и пьянствует, этот человек защищает родину…

Николай положил ладони на плечи сестры, привычная негромкая твёрдость снова зазвучала в его голосе:

– Я подпишу, я дам вам развод, Оля. А Миша… Мики тоже прислал письмо. Я разрешил ему вернуться. Уже подписал все бумаги – Георгия признаю своим племянником.

Ольга не сдержалась, бросилась на грудь брата, расплакалась.

Алёша же бесхитростно пояснил офицерам-собеседникам эту сцену:

– Это папина сестра. Моя тётя…

Те понимающе улыбались.

Николай знал всю историю младшей сестры, но ему словно хотелось ещё раз проверить её решимость. Похоже, она была решительнее Михаила и прятаться где-то для венчания не собиралась.