Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 16)
– Мелкие люди – мелкие вопросы…
В этот раз Распутин повернулся, окинул студента взглядом:
– Ну а тебе чего, коли ты великий?
– Я будущий ветеринар, – с гордостью сообщил молодой человек.
– Скотину любишь? – спросил Григорий.
– Чего? – испугался студент слова «скотина», которое ему показалось грубым.
– Животину, говорю, любишь… – догадался Распутин.
– Ну… буду лечить… поголовье увеличивать…
– Ага, а разницы между ватрушкой и шаньгой не знаешь, – улыбнулся Григорий Ефимович.
– Чего? – опять не понял студент.
– Спрашивай, чего хотел, – продолжал улыбаться Распутин.
– А я про войну хотел спросить, долго ли будет, Григорий Ефимович?
Распутин снова окинул его взглядом:
– Боишься, что в окопы загремишь? Правильно боишься. А конца покуда не вижу. Да и не будет ей конца… Так, затишье… А потом с новой силой начнётся, хоть её и другой считать будут. Так ведь те же самые биться станут.
Студент оценил ответ скандального старца скептически, наверное, ради этого и шёл к нему:
– Что, прямо так всё и видите? А про то, что ножиком вас пырнут, не видели?
Распутин ухмыльнулся:
– А говоришь, большие вопросы от большого человека… Нет, не видел. К чему Господу такие мелочи показывать, а? Как сам-то думаешь? Каждой букашке её участь показывать? Не велика ли честь? А вот тебя, милый, в солдаты приберут, чтоб вопросов не задавал, но до войны ты не доедешь.
– С чего это не доеду? – студент не на шутку испугался.
Распутин с хитрецой в глазах ответил, как вопрос задал:
– А мне почём знать про такого большого человека? Может, сбежишь, может, война к тому времени приутихнет, а может, и лихоманка тебя по дороге прихватит. Много народу поветрие возьмёт, много… – и снова уставился в сторону берега.
Студент, стараясь держать позу и не ударить лицом в грязь, размеренно процедил:
– Ну-с… поглядим… поглядим…
Распутин же буркнул себе в бороду:
– Кабы слепые видеть могли, а глухие слышать. Христа-то не услышали… Чего уж там…
Он снова посмотрел на проплывавший мимо его сурового и грустного взора берег, и казалось ему, что это проплывает мимо Россия. Такая, какой уже больше никогда не будет. А может, и не казалось, может, это было исконное знание, данное Самим Богом простому сибирскому мужику. Почему именно ему, а не чернецу какому? Так это к Богу вопрос.
3
Первые выстрелы на фронте прозвучали 19 июля по старому стилю. Сразу после объявления войны. Сначала два германских корпуса захватили Калиш и Ченстохов в русской Польше и проявили себя отнюдь не как цивилизованные европейцы, предавшись зверствам и мародёрству в Калише. 14-я кавалерийская дивизия могла ответить им лишь отвлекающими манёврами, потому как к тому времени на всём протяжении Вислы других русских частей не было. Против 14-й дивизии действовал и польский легион Пилсудского, сформированный в Галиции. 2-я кавалерийская дивизия австро-венгров попыталась с ходу штурмовать Владимир Волынский, но была буквально расстреляна Бородинским полком на подходе.
Первоначально Ставка верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича размещалась в Барановичах. Николай Николаевич мечтал о наступлении «в сердце Германии», потому планировал наступление на Берлин от Варшавы через Познань, как того требовал (!) французский военный министр Мессими. О скорейшем наступлении умолял государя и французский посол Морис Палеолог, заявляя, что иначе Франция будет неминуемо разгромлена. Николай Николаевич предполагал нанести удар по трём направлениям: от Варшавы на Берлин, на Восточную Пруссию и на Австро-Венгрию на Юго-Западном фронте. Однако распыление сил никогда не приводило к успеху. Кроме того, немецкая и австрийская разведки получали точные данные о переброске и сосредоточении сил русской армии.
Но первоначально наступление в Восточной Пруссии развивалось удачно…
Корнет 1-го Лейб-гвардии Уланского полка Её Величества государыни императрицы Александры Фёдоровны Дмитрий Яковлевич Малама вошёл с разъездом в прусское селение. Задача была простая: провести разведку перед наступлением. Он не мог не заметить, как его разведчики превратились в зевак, особенно вольноопределяющийся Николай Гумилёв, которого он знал больше как поэта. Разведчики озирались по сторонам, как малые дети, оказавшиеся в сказочном мире, – настолько разительным было отличие немецкой заграницы от русской земли. Он понимал, что их поразила не только скрупулёзная прибранность аккуратного селения с красными черепичными крышами, но даже чистота и незахламлённость прилегавшего к нему леса. А тут ещё и шоссейная дорога через деревню…
Гумилёв подъехал к первому на окраине дому и спросил на немецком у отражавшего тусклый осенний закат окна, где солдаты? Оказывается, оттуда выглядывал какой-то местный житель, осторожно рассматривая русских улан. Он махнул в сторону дороги: мол, отошли туда, но Гумилёв, осмотревшись, почему-то направил коня в другую сторону – к стогам, что видны были на поле поблизости.
Малама отправил ещё двоих вдоль шоссе, вглубь села. Сам с унтер-офицером двинулся по другому флангу. Не успели они проскакать и четверть версты, как со стороны поля, где решился на разведку в одиночку Гумилёв, раздались выстрелы. Выходит, у поэта было настоящее чутьё разведчика, а может, воображение помогало ему. В стогах прятались немецкие солдаты. Один из них даже вылез из сена, пытаясь бегом догнать Гумилёва, который, развернув коня, уходил рысью по небольшому оврагу на краю поля. Над его головой свистели пули. Сам Дмитрий Малама заметил в подлеске за деревней несколько орудий. Он кивнул унтеру, и тот сигнально свистнул – всем отходить.
– Хорошее чутьё, дозорный, – похвалил Малама Гумилёва, когда разъезд был уже на безопасном расстоянии.
– Рад стараться, – ответил Гумилёв, покачиваясь в седле с карабином наперевес. – Жаль я не принял бой, – кивнул он на ствол оружия. – Они могут посчитать меня трусом. Эти… в своих рогатых касках… Наверное, у ландскнехтов на Чудском озере были такие же, – предположил он.
– Значит, и этих мы пустим на дно, – улыбнулся Дмитрий. – А переживать не стоит, очень скоро мы вернёмся туда, бой ещё будет.
И действительно, сообщённые несколькими разъездами данные позволили нанести противнику сокрушительный удар, а двум русским армиям генералов Самсонова и Ренненкампфа углубиться на вражескую территорию. Гумилёв тогда записал в своём дневнике, что и его коснулось крыло победы. А чуть позже он и другие солдаты будут писать письма домой на трофейных открытках с изображением Вильгельма II.
Наступление будет продолжаться до тех пор, пока недоукомплектованные русские армии не увязнут во вражеской обороне, пока не ошибётся хан Нахичеванский, отведя лучшую в мире конницу в глубокий тыл, даже не поставив в известность штаб, пока фон Притвиц, фон Гинденбург и фон Людендорф не сообразят, что наступающий на никому не нужный Кёнигсберг генерал Ренненкампф рассредоточил силы, а геройского Самсонова штабные крысы толкнули на север, вместо того чтобы принять удар с запада. На армию Самсонова надвигалась катастрофа в лице генерала Франсуа.
Но в стойкости и героизме нашим солдатам и офицерам отказать было нельзя. Всей России стал известен подвиг донского казака Кузьмы Крючкова, который с разъездом из четырёх человек принял бой с разъездом же прусской кавалерии, в котором было 27 всадников. В конце боя из них на конях остались только трое. Кузьма уничтожил 11 немцев, но сам получил 16 ран, оставаясь в строю до конца боя. А ещё был подвиг прорывавшегося из окружения Невского пехотного полка во главе с командиром Первушиным в бою с 17-м корпусом Макензена, который погиб, захватив вражеские батареи. Был отряд штабс-капитана Семячкина, который шесть дней пробивался к своим через расположение всё того же 17-го корпуса Макензена, и прорвался не с пустыми руками…
А главным итогом наступления в Восточной Пруссии стала переброска сил с решающих участков Западного фронта на Восточный… Франция была спасена… А Париж, в 40 километрах от которого были немцы, отстоял смертельно больной военный комендант Жозеф Симон Галлиени и поверившие ему офицеры и солдаты. А также парижские таксисты, которые перебросили ему в помощь 6000 солдат…
Францию отстояли – русские на Восточном фронте.
Окончив курсы сестёр милосердия, сдав все необходимые экзамены, Александра Фёдоровна, Ольга и Татьяна, две Анны, Вырубова и Васильева, теперь работали в госпитале и часто ассистировали даже при сложных операциях. Младшие великие княжны Мария и Анастасия были немного обижены, что по возрасту им не разрешили вместе с сёстрами делать перевязки, подавать хирургам инструменты, но зато они не гнушались никакой другой работой. Причём нижние чины русской армии не сразу понимали, кто за ними ухаживает. Анастасия взяла на себя ещё посильное дополнительное послушание – она читала вслух выздоравливавшим раненым книги. Правда, те, что ей самой нравились. А Марию можно было увидеть молившейся рядом с тяжелобольными и умирающими. Причём Мария, по природной своей простоте и отзывчивости, лучше всего находила язык с солдатами и унтер-офицерами.
Дни в госпитале должны были бы тянуться, подобно сероватым застиранным бинтам, но они были настолько насыщены тяжёлой работой, что иногда Александра Фёдоровна жалела подругу, что едва ходила, дочерей и помощницу Вырубовой и не вела их после госпиталя на службу в госпитальную Благовещенскую церковь. Ограничивались молитвой в домовом храме. Но чаще всё же шли на службу вместе с солдатами и офицерами, которые могли дойти туда своими ногами. Александра Фёдоровна очень гордилась, что церковь эта была обновлена и расширена в честь 300-летнего юбилея Дома Романовых. Она даже пожертвовала для неё два дорогих кресла-трона – одно для императора, другое для патриарха, хотя последнего со времён Петра Великого в России не было. Но очень помнилось императрице из истории российской, что после смерти священномученика патриарха Гермогена, который и прославлен был к этой знаменательной дате, патриархом в России стал Филарет – отец первого русского царя из Дома Романовых, юного Михаила…