Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 15)

– Это меня и беспокоит. Самоуверенность. Одно дело воевать с австрийцами и совсем другое – с Германией. Николаша… Думаю, что они меня за глаза тоже как-нибудь называют. Например, серостью или слабаком, сравнивая меня с отцом. Эх, как мне не хватает Петра Аркадьевича!

Александра тут же воспользовалась случаем, чтобы снова завести разговор о возвращении в Петроград друга.

– Григорий просил его не ездить в Киев, но Пётр Аркадьевич не верил ему, даже после того, как он помог его раненой дочери.

Николай Александрович нахмурил лоб при упоминании Столыпина и тем более Распутина.

– Газеты опять напечатали пасквиль на него. Опять ложь на первой странице, а в другом номере дадут неприметное опровержение где-нибудь в подвале, никто его и не увидит. Помнится, он накормил на пароходе солдат за свой счёт, так написали, что напоил, а потом все вместе они горланили песни…

– Неужели нельзя запретить лгать всем этим скверным писакам?! – в такие минуты голос Александры Фёдоровны становился стальным, в речи ярче звучал немецкий акцент, который в обычное время был почти незаметен.

Николай уже не первый раз отвечал на этот вопрос, поэтому только устало вздохнул:

– Можно, Аликс, можно, но ты должна понимать, что будет дальше… Из Европы посыплются обвинения в том, что мы притесняем человеческие свободы.

– Свобода лгать – это такая важная свобода? – вскинула тонкие брови императрица.

Император не ответил. Он часто так уходил от прямых ответов. Именно поэтому многие принимали его молчание за слабость. А он просто не хотел говорить об очевидном.

Александра снова попыталась вернуться к началу разговора:

– Что такого предрёк в письме Григорий?

Николай натянуто улыбнулся:

– Он написал, что мы побываем у него на родине.

Императрица обрадовалась:

– А у нас и повод есть. Помнишь прошение Тобольского епископа Варнавы о прославлении митрополита Иоанна? И что плохого в том, что мы побываем на родине нашего друга? В том же Тобольске, к примеру?

– Не знаю, будет ли в этом что-то хорошее, – усомнился Николай, – а в Тобольске я уже был. Синод поручил Варнаве провести тщательное изучение всего, что связано с Иоанном (Максимовичем). Он ревностно это делает. Торопиться здесь нельзя…

– Как и с Серафимом? – колко упрекнула Александра Фёдоровна, но потом вдруг словно повинилась. – Это я не тебе. Просто мне иногда кажется, что люди высокого священного сана будто боятся чьей-нибудь уже проявленной святости. Признанной самим народом. Верят ли они сами? И… – Александра выдержала значительную паузу, – мне кажется, тебя они боятся и… – снова пауза, – недолюбливают. Во всяком случае, некоторые – это точно.

– Я знаю, – совершенно спокойно отреагировал на тираду жены Николай и снова погрузился в привычное для себя созерцательное молчание.

Александра Фёдоровна уже давно заметила, что в таких случаях развивать какую-то тему разговора было абсолютно бессмысленно. Она прикоснулась губами к его щеке и направилась к дверям.

В гостиной дома князя Феликса Юсупова сигаретный дым оседал на вычурно роскошной мебели. Одну за другой курил английский однокашник князя по Оксфорду Освальд Райнер, с которым они разделили весьма буйные юношеские годы. Феликс сидел напротив с бокалом вина и нежно смотрел на своего друга, который рассуждал о перспективах войны так буднично, что, казалось, он ведёт речь о банальной семейной ссоре. Подводя итог, Освальд сказал:

– Пока всё складывается как нельзя лучше, – и тоже поднял бокал, приглашая Феликса выпить.

Князь усомнился:

– Да, пока не вернулся этот сумасшедший мужик из Сибири. Ты же знаешь, он усердно ратует за мир с Германией. Интересно, сколько ему заплатили?

С Феликсом Райнер мог быть предельно откровенен, потому говорил прямо:

– Не думаю, что ему заплатили. Просто правильно преподнесли нужную информацию. Он же играет в пророка и из любого слуха или маловажного события, которые ему подают на блюдечке, может легко сочинить то, что нужно заказчику. Кроме того, он сам является щедрым источником информации, которому и платить не надо.

Феликс сжал тонкие губы, размышляя, затем вынуждено признал:

– Но у него есть определённые способности. Он пару раз избавлял меня от мигрени. Это, конечно, не повод почитать его как святого или пророка, но даже вдовствующая императрица Мария Фёдоровна не может повлиять на Ники. Они считают его святым. Святым! Мракобесие, да и только… А он сделал себе имя в свете, да ещё неплохо, как ты говоришь, на этом зарабатывает.

Освальд потушил сигарету и накрыл ладонью руку своего друга:

– Феликс, я думаю, мы не выпустим ситуацию из-под контроля, – он испытующе посмотрел на князя.

– Не имеем права, слишком многое стоит на кону, – согласился Юсупов.

Неизвестно, сколько с трогательной нежностью они смотрели бы друг другу в глаза, но в залу вошла несравненная Ирина Александровна – жена Феликса Феликсовича и племянница императора. Стройная, красивая настолько, что на неё хотелось смотреть и смотреть, она лучилась женственностью, и сравниться с ней в этом могла, пожалуй, только Елена Петровна, жена князя Иоанна Константиновича. Освальд же смотрел на неё с нескрываемой завистью, и непонятно, кому он в этот момент завидовал больше – своему другу Феликсу или самой Ирине Александровне. Но зато он всегда знал, что сказать в таких случаях.

– Ирэн, напомните, Троянская война началась из-за вас? – и долее, чем положено по этикету, продержал протянутую ему руку у своих губ.

– Главное, что нынешняя война началась не из-за меня, – тонко и с глубоким смыслом парировала Ирина. – Я всегда удивляюсь вашей находчивости, Освальд, и не могу понять, кого в вас больше: джентльмена или опытного искусителя?

– Школяра и пройдохи, – вставил ироническое замечание Феликс.

Григорий Ефимович стоял на палубе парохода «Китай» и смотрел на берег. Со стороны могло показаться, что высокий, немного неопрятный (точнее – относящийся с пренебрежением к своему внешнему виду), седеющий мужчина, напоминающий то ли философа, то ли священника, пытается решить задачу: он проплывает мимо берега или берег мимо него. Речной ветерок играл в его окладистой бороде, бросал на лицо пряди длинных волос, а он не принимал этой жизнерадостной игры, потому что мысли его были далеко отсюда – в Петербурге-Петрограде. Там, куда путь ему был пока заказан.

Пароход «Китай» неспешно вёз его в Тюмень, чтобы потом Распутин-Новых мог перебраться в Ялуторовск к родственникам. На палубе прогуливались, беседовали или предавались, как Григорий, размышлениям дамы и господа, купцы и студенты, мещане и крестьяне, а также пара филёров, которые по заданию шефа жандармов Джунковского следили за Распутиным. Григорий распознал их ещё при посадке в Тобольске, с досадой подумал, что не на то тратит казённые деньги Владимир Фёдорович, коль двух шпиков ему не жалко приставить к покровскому крестьянину. Филёры были смешны своей напускной серьёзностью, а потому неинтересны.

Зато узнаваемый благодаря газетным сплетням Распутин был интересен всем. И те, кто был посмелее, постоянно пытались вывести его на какой-нибудь важный для них разговор. Купцы звали в ресторан, но тоже не шикануть, а со своим умыслом, крестьяне по простоте своей чаще просили помощи, и Распутин почти никогда не отказывал, священники предупредительно сторонились. А в этот раз к нему смело подошла средних лет дама. Красивая и понимающая, что она красива.

– Григорий Ефимович… – почти пропела она.

Распутин даже не повернулся.

– Григорий Ефимович, простите великодушно, но я слышала, что вы во многих бедах помочь можете.

– Мало ли чего люди говорят… – баритон Григория унёс ветер.

Но дама была не только красивой, но и настырной.

– Вас недавно ранили, я читала, смертельно ранили, а вы вот живы… – долила в голос сострадательности, чем вынудила Распутина повернуть голову:

– Время ещё не пришло и только-то…

Дама ухватилась за ниточку:

– Григорий Ефимович, я бы хотела вам открыться, но дело… – она притворно смутилась, – понимаете ли, щепетильное… интимное…

Распутин снова повернулся в сторону реки:

– Сказывай. Не бойся.

– У нас с мужем нет детей. Мы оба, смею сказать, благородные и скромные люди…

Распутин оборвал её:

– Довольно. Ежели б твой муж не растрачивал свою силу на стороне, всё бы у вас было.

– Да как… вы можете?! – вскинула брови дама с возмущением и праведным гневом в зелёных глазах.

Распутин, мимо которого таких «страдалиц» прошла уже не одна рота, отмахнулся:

– Всё, иди. Спроси у него, отчего третьего дня на службе задержался допоздна, а потом тебе больным сказался.

– Откуда вы знаете? – дама всё больше волновалась.

Григорию она была абсолютно неинтересна, но он всё же завершил разговор доброжелательно и мирно:

– Всё, иди, милая, иди. Покаетесь, помолитесь, всё у вас будет, коли ты его простишь.

Дама попятилась, запнулась, чуть не упала… И было непонятно, чего на её лице больше – недоумения, доверия или неверия, или просто это была такая театральная маска, выверенная перед зеркалом, коих в запасе у неё было определённое количество.

Но Распутина в одиночестве не оставили. Теперь к нему подошёл внешне скромный молодой человек, с виду студент, который наблюдал сцену с дамой. Несколько самоуверенно он оценил предыдущую сцену: