Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 12)
Вместе с этим пониманием приходит неодолимое желание как можно скорее слиться с этой половиной, стать единым целым, но в то же время разделить весь этот мир со всеми его радостями и горестями надвое. На двоих. При этом Арсений точно знал, так же интуитивно, подспудно, что у Анны Сергеевны Васильевой в тот момент, когда их взгляды впервые пересеклись в комнате Алёши, возникли точно такие же чувства и желания. Объяснить это было невозможно, да и не нужно.
В этой буре, в этом клубке чувств страсть, возможно, и была движущей силой, но далеко не главной.
Арсений спрашивал себя, что у него осталось к Сенке? И понимал, что осталось именно чувство благодарности к этой удивительной женщине, с которой он готов был находиться рядом, но понимал, что не ощутит того чувства слияния, которое ощущал по отношению к Анне. Его удивляло другое: откуда Сенка могла знать об этом задолго до его встречи с Анной? Какое-то знание от прародительницы Евы или опыт уже столкнувшегося с подобным человека подсказали ей? Хотя, допускал он, и утрата любимого человека могла запустить в её сознании некие внутренние процессы, да просто «промыть» её взгляд, сделать его незамутнённым привязанностями и самообманом.
Но была ещё и Лиза! Хрупкая девочка из детства, с которой он вместе читал книги, слонялся по мистическим улицам и закуткам петербургских дворов, искал клады, набивал карманы сластями в магазине её отца… В конце концов, даже первый поцелуй был с ней. И ещё несколько дней какого-то безумного счастья, которые он никогда не сможет вычеркнуть из своей памяти даже по приказу Ерандакова или Спиридовича. Даже по приказу государя… Память приказам не подчиняется. Лиза увлеклась революцией – это её выбор. Другой вопрос, почему она в одночасье и безвестно исчезла? Ни привета, ни ответа, ни строчки на клочке бумаги… А появись она сейчас – что тогда?
Анна, Сенка и Лиза разорвали эту душную ночь на три части. Три женщины без спроса и логики врывались в его сознание и сон и как будто бы не мешали друг другу, но получалось, что самому Арсению в собственном сне не было места просто потому, что он не знал, где оно. Нет, Арсений не был ловеласом, он просто был молод и романтичен. И если Лиза была ярким видением из ранней юности, а Сенка – неожиданным подарком удивительной славянской женственности, то в Анне Орлов вдруг почувствовал то, что можно почувствовать только в близком, родном человеке.
Такой была ночь. Тихой, но беспокойной. А потом утром каждого дня Арсений стал искать «случайных» встреч с Анной, и когда это удавалось, он без труда понимал, что и она рада любой возможности видеть его. Дело оставалось за «малым»: найти слова, чтобы объяснить возлюбленной всё, что с ним происходит, услышать в ответ нечто подобное и, как бывает у двух предназначенных друг другу Богом половинок, совпасть слово в слово. Удивительно, но с Сенкой и Лизой это было бы проще… И сейчас он не знал, чего его ему больше не хватает – решимости или тех самых возможностей, которые во многом зависят от обстоятельств. Помогло третье. Отрадно, что незримую связь между влюблёнными ощущают и видят не только они, но и другие люди, со стороны. Даже те, кому в жизни такого дара не выпало или он был у них украден. В случае Арсения Орлова и Анны Васильевой таким человеком стала Анна Александровна Вырубова.
2
Петроград. Слово прижилось быстро, хотя именно элита и двор его сначала не принимали. На патриотической волне оно укоренилось действительно быстро, но тогда никто не слышал в новом звучании столицы никакого революционного тона. Это новое название располагало к тому, чтобы выводить, выманивать на улицу толпы, или массы (кому как удобнее). И в августовские дни 1914 года по улицам шли маршами и хаотично бродили тысячи людей с патриотическими лозунгами на транспарантах или просто с чем-нибудь тяжёлым в руках, дабы, если встретится что-то хоть отдалённо напоминающее германскую символику, треснуть по ней ото всей русской дури и широкой души. А если встречался на улице серб, то подхватывали его на руки и подбрасывали в подозрительно беспечное и безоблачное небо, радовались и обнимали, тискали и благословляли. И всё это потому, что каждому казалось, что война – это где-то далеко, на страницах газет и журналов, это победоносно и быстро, это как рыцарей на Чудском озере под лёд отправить! А самое главное, мысль о том, что война касается всех и каждого, никак не могла зацепиться ни в индивидуальном, ни массовом сознании, потому как у некоторых ей и цепляться было не за что, другие же буквально через два года так же истошно будут выкрикивать лозунги с противоположным значением, а у третьих хата всегда с краю. И почти никто уже не помнил, что такое «заманный» бег монгольской конницы и каким игом он может закончиться.
Толпа кричала голосами всех сословий:
– Мы пришли к своему царю как к нашему знамени, и мы пойдём за ним во имя победы над немцами!
– Поможем братьям нашим сербам, как деды наши помогали!
– Бей немчуру!
Но уже тогда чувствовалась неуправляемость толпы, прорывавшаяся то тут, то там озлобленность, какая-то мутная ненависть, которая легко могла повернуть в любую сторону. Посольство Германии в Петрограде разгромили и разграбили… Погром продолжался три дня, разорению подверглись магазины и лавки немецких купцов и коммерсантов. И лишь немногие в этом патриотическом угаре угадывали неуправляемую мощь народной стихии и понимали, что завтра она может опрокинуться на тех, кому толпа сейчас кричала «Осанна».
Такие, к примеру, стихи читал в конце июля в салонах громогласный поэт Маяковский:
А князья крови посмеивались над своим венценосным родственником. Всё, что они смогли рассмотреть в переименовании Санкт-Петербурга в Петроград, – это то, что Николай Александрович возомнил себя Петром Великим. Министры шептались в кулуарах, сверяя имя главнокомандующего, с которым будут работать, священники уже молились о даровании победы русскому воинству, а государь, как казалось многим, был занят сущей нелепицей – в июле и августе он занимался русским вариантом «сухого закона». Многие шептались, что именно из-за этого он поменял престарелого премьера Коковцова на совсем дряхлого Горемыкина. Коковцов, как известно, был последовательным противником «сухого закона», поскольку продажа спиртного обеспечивала бюджет огромными средствами. А император почему-то думал о второстепенном: о пьяных на улицах, смертях с перепоя, увечьях на производстве, растущей преступности… И Горемыкин, которому было семьдесят с гаком, ему в этом подобострастно подыгрывал. Потому уже 16 августа вышел указ Совета министров, запрещающий изготовление крепких спиртных напитков и даже креплёного вина.
А толпа, что текла по Невскому, пока и без того была пьяна патриотизмом и привычным для самой себя шапкозакидательством… Мало кто задумывался над тем, что сегодня эта толпа славит царя и Россию, но завтра она же будет крушить всё вокруг.
Великая княгиня Мария Павловна с едва сдерживаемым раздражением отошла от окна:
– Слышали? Они разгромили германское посольство и даже подожгли его. А полиция сгоняет всех на шествия, на которых орут: «Да здравствует Франция». Союзника боятся потерять. Сазонов щебечет что-то газетам о нравственных целях и ответственности перед Богом… Хочет выглядеть спасителем мира. А «наша серость» переименовал Санкт-Петербург в Петроград – возомнил себя Петром Великим! Теперь вот жаждет своей Полтавы.
Средний её сын Борис Владимирович, круглолицый и, казалось, всегда довольный собой, посмел всё же возразить матери:
– Ну что вы, мама, на его стороне весь народ. Во всяком случае сейчас. Немцы – это не какие-то непонятные японцы. И помнится, французскому послу Палеологу вы говорили другое, даже вспоминали свои славянские корни – от первых славянских правителей Мекленбурга.
Мария Павловна посмотрела на него с горечью и сожалением:
– Я помню, Боря, помню японскую кампанию, когда тебя чуть не расстреляли, помню, как он позволил Куропаткину орать на тебя из-за какой-то никчёмной девицы! И ты помни, Боря, что тебя признали ненормальным. Ненормальным, Борис!
– Я помню, мама, но меня потом вернули на службу и повысили в звании. Получается, Николай меня тогда спас!
– А что они ещё могли? Ты внук Александра Второго! Что они могли против великого князя? Его японская авантюра чуть не лишила меня двух сыновей! Кирилл чуть не утонул, тебя чуть не расстреляли! Нет, ему очень далеко до своего отца-солдафона. Тот хотя бы умел командовать! – процедила надменно Мария Павловна, затем резким движением задёрнула штору, словно так можно было отгородиться от царившего на улице всенародного патриотизма, песен и выкриков, взаимных поздравлений, будто на Пасху, а не при начале войны с одним из самых сильных противников в Европе.
В императорском кабинете был мир книг и пепельниц. Сегодня дым там стоял стеной. Только что выкурили не по одной папиросе и сам Николай Александрович, и его высокий сухощавый дядя – великий князь Николай Николаевич. Император прохаживался вдоль окон, заложив руки за спину. Как обычно, негромко, но весомо он продолжал свою мысль: