Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 11)
Спиридович был несколько удивлён такой реакцией императора, поэтому продолжил уже без служебного рвения:
– В связи… ну… я попросил без вашего ведома усилить охрану яхты «Штандарт», ввёл дополнительные посты вокруг дворца, намереваюсь также…
Император негромко, но твёрдо перебил его:
– Александр Иванович, я не сомневаюсь: всё, что вы делаете, правильно и необходимо. Впредь можете мне об этом даже не докладывать. И, – Николай несколько задумался, внимательно посмотрел на Спиридовича, – вы должны, наконец, простить себе смерть Петра Аркадьевича. Всего предусмотреть невозможно. Просто невозможно…
Спиридович опустил глаза. Любое упоминание об убийстве Столыпина причиняло ему боль, которую он не мог скрыть.
– Благодарю, Ваше Величество. Разрешите идти?
– Идите, Александр Иванович, Бог в помощь…
14 июля Николай Александрович написал короткое письмо министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову:
«Сергей Дмитриевич,
Я вас приму завтра в 6 час.
Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю её вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией? Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых событий.
Попробуйте сделать этот шаг сегодня – до доклада, для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла.
До свидания.
Надежда в душе русского императора действительно ещё теплилась… Видит Бог, император России не хотел войны.
Вечером вся семья и свита были на службе в Крестовоздвиженской церкви. В притворе замерли в камень два «атланта» – Пилипенко и Ящик. Алёша в этот раз стоял рядом с явно скучавшим на службе Деревенько, а не с родителями, и часто оглядывался на «личников», которые по огромности своей шумно дышали, и наследнику казалось, что они задуют все свечи на кандилах. Протоиерей Александр, напротив, сегодня был негромок. Но в этой негромкой службе чувствовалась какая-то тревожность. Казалось, именно она выступает капельками пота на высоком лбу священника. И вдруг, когда отец Александр стал произносить: «Победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруя», голос его возвысился и буквально заполнил собой всё пространство храма. Находившийся в глубоком молитвенном состоянии император вздрогнул, с интересом посмотрел на духовника, потом чуть наклонился к стоявшей по левую сторону Александре Фёдоровне, и она склонила в ответ голову к нему, потому как была чуть выше.
– Ты тоже это заметила? – прошептал государь.
– Как будто у него предчувствие какое-то… – подтвердила Александра Фёдоровна.
А отец Александр вдруг точно намеренно ошибся и перед Феодоровской иконой Божией Матери, нарушив последование службы, начал читать молитву, чтомую у Казанской Её иконы:
«О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Со страхом, верою и любовию припадающе пред честною иконою Твоею, молим Тя: не отврати лица Твоего от прибегающих к Тебе. Умоли, милосердая Мати, Сына Твоего и Бога нашего, Господа Иисуса Христа, да сохранит мирно страну нашу, Церковь Свою святую да незыблемо соблюдёт от неверия, ересей и раскола. Не имамы бо иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Пречистая Дево…»
«Да сохранит мирно страну нашу» прозвучало с особым надрывом. Это услышал и Алёша. Перестал оглядываться, крутить головой и уже неотрывно смотрел на протоиерея и учителя.
На выходе из храма Николай Александрович тихо сказал Александре Фёдоровне:
– Надо срочно возвращаться в Петербург, дорогая.
– Это из-за надвигающейся войны, Ники? – догадалась она.
Император не ответил, только грустно посмотрел в алеющее закатное небо.
– Милый, ты прочитал письмо Григория? – спросила государыня.
– Да. Он там пророчествует.
– О войне?
– И о войне тоже… Прости, Аликс, я оставлю тебя, мне нужно побыть одному…
Он не успел отойти далеко. Александра Фёдоровна вдруг спросила его вслед:
– Помнишь, как в этом храме ты давал клятву на верность России?
Николай задумчиво повернулся вполоборота:
– Помню… И служил отец Иоанн… Как же его не хватает! Как нужен его совет… Его провидческий взгляд.
Да, всероссийского батюшки Иоанна Кронштадтского не хватало сейчас всем. Григорий его заменить не мог. Григорий был другой. Впрочем, не хватало и Петра Аркадьевича Столыпина. Ой как не хватало…
Император повернулся и пошёл в сторону моря. Охрана двинулась следом на расстоянии. Александра Фёдоровна едва заметно осенила всех их крестным знамением.
Он остановился у кромки шепчущего моря. Стал, казалось бы, бесцельно смотреть в смурневшую даль. Чуть поодаль тихо стояли Арсений Орлов и Тимофей Ящик. Николай смотрел на сторожевые корабли. Взгляд его был тревожен и созерцателен одновременно. Достал из портсигара папиросу, жестом отказавшись от услуги Арсения Орлова, который ринулся к нему с зажигалкой.
– Слишком много совпадений… Совпадение – неправильное слово. Неточное. Авель, Елена Ивановна Мотовилова, теперь ещё Григорий… – это и не мысли, а поток какой-то смятённый в голове или в душе? – император вспоминал дни прославления Серафима Саровского… Дивеево… 1903-й…
Полноводная людская река из паломников разных сословий медленно текла к монастырю и, казалось, вот-вот выйдет из берегов. Многие падали на колени, чтобы осенить себя крестным знамением, воздеть руки к небу. Остальные смиренно обтекали их со всех сторон. То тут, то там слышалось:
– Батюшка Серафим, помолись за нас грешных!
– Отче Серафиме, не оставь молитвами твоими!
– Пресвятая Владычица…
В этой реке двигалась и царская чета в окружении казачьего конвоя. Так же смиренно и величественно, как и все паломники.
Вдруг порыв ветра вырвал у императрицы зонтик. Она и руками всплеснуть не успела, да и подхватить его не смогла бы, но монахиня из толпы поймала полетевший да покатившийся зонт и бросилась к царице. Казаки мгновенно стали стеной между ней и Александрой. Тимофей Ксенофонтович протянул свою огромную ручищу: мол, я передам зонт владелице. Но Александра Фёдоровна сама вышла из кольца охраны, поклонилась паломнице. И не было в этом жесте никакой деланности или показушности, так что и казаки оторопели, и сам Николай Александрович будто остался на другом острове, отсечённый охраной и толпой, за спиной могучего Пилипенко.
А вокруг императрицы женщины разных сословий и званий стали падать на колени и целовать край её платья, отчего она поначалу смутилась и растерялась.
А они причитали слёзно:
– Матушка ты наша родная…
– Царица-сиротинушка, не даёт тебе Бог сыночка…
– Мы всем миром за тебя молиться будем!
Как знали, с какой просьбой, с какой мольбой идёт она к Серафиму. И тут уж сама государыня прослезилась, упала рядом с паломницами на колени и тоже заплакала, ни от кого не скрываясь.
Николай Александрович до крови закусил губу, чтобы удержать просившиеся слёзы.
Это тогда, а сейчас… А сейчас пусть думают, что морским бризом слезу выбило.
– Простите, Ваше Величество, срочный телеграф от Сазонова! – голос Арсения Орлова вернул императора на крымский берег.
Он с удивлением посмотрел на погасшую папиросу, отбросил её в сторону, ещё раз взглянул на тёмно-фиолетовую полосу горизонта и направился ко дворцу. Орлов и Ящик ринулись следом. При этом казак бурчал себе в бороду:
– Чует моё сердце, не будет нынче мирного лета. Германец не даст…
Арсений Андреевич кивнул. Потом остановился и сообщил Тимофею:
– Ничего, победа будет за нами. Мой предок когда-то конвоировал провидца Авеля в монастырь. Слышал о таком, Тимофей Ксенофонтович? Он точно предсказал и смерть Екатерины Великой, и смерть Павла Петровича, французов, жгущих Москву, предсказал.
Тимофей Ксенофонтович подивился, покачал головой: нет, не слышал.
– Так вот, он и моему предку предсказал, что его потомки будут брать Берлин, – продолжил Арсений. – И не раз. Так и было. В первый раз в тысяча восемьсот тринадцатом, а сейчас, стало быть, наступает время второго раза.
– Слова вашего провидца да Богу в уши, – угрюмо сказал Ящик. – Война – она беда народная. Хоть какая победная, а беда…
Но Арсений его уже не слышал. Он увидел Анну Сергеевну Васильеву, вышедшую на берег как раз в том месте, где только что стоял император. Невольно он залюбовался тем, как ветер обнимает лёгким платьем её стройную фигуру, ручьями струит вдоль лица и за спиной распущенные волосы. На камне рядом лежали заколки, которые удерживали всю эту тёмно-русую копну в порядке, Анна же, прикрыв глаза, вытягивала руки вдоль бриза – к морю.
– Ваше благородие! Государь уже во дворце… – напомнил и прервал чудное мгновение камер-казак.
Ночью Арсению приснилась Анна. Она стояла на берегу в светлом лёгком платье, в объятьях солёного ветра, и в голове его звучало слово «суженая», и вовсе не голосом незабываемой Сенки звучало, а просто выстроилось по буквам из миллионов обстоятельств, желаний, взглядов, решений, а главное, из какого-то потустороннего чувства. Сверхъестественного. Хотя могут ли любые чувства считаться естественными? У каждого из них своя метафизика.
И каждый, кто в эту ночь попытался бы высмеять вдруг запылавшее чувство ротмистра Орлова, был бы неминуемо вызван им на дуэль. Только обделённый Божьим даром человек не верит в любовь с первого взгляда, в то, что, встретив определённую женщину, мужчина сразу понимает, что перед ним та, с кем он может составить единое целое. Это интуитивное знание о своём выборе сродни пониманию Божьего предназначения и Его Промысла о человеке. Сродни многим сакральным знаниям, которые действуют и применяются на протяжении всей истории, но рационального объяснения не имеют. Их просто принимают на веру, как принимают аксиому в математике.