Сергей Котов – Поэма «Песнь о прогрессе нравственном и трудностях великих» (По мотивам ученых трудов современной эпохи) (страница 2)
Видишь ли эту волну? Она — сам путь человечества.
На гребне ее — сверкающие храмы справедливости,
В ложбине — топь рабства и немой покорности.
И владычествует над этой волной двуликий бог.
Один лик его светел и милостив, зовется Добром.
Другой, обращенный вспять, суров и жесток, и имя ему — Зло.
Но не думай, что они враждуют меж собой, как ахейцы с троянцами!
Нет, они — единый Янус морали, властитель противоречий.
Часто то, что для одного племени — доблесть и честь,
Для другого — позор и коварство, достойное презрения.
И порой, о диво! Зло берет в свои руки тяжелый рычаг
И поворачивает колесо истории, скрипящее от крови,
К новым, еще неведомым берегам.
А на крутом берегу том высится цитадель.
Не из камня белого сложена она, но из хитросплетенных законов,
Из речей благочестивых и изощренных учений.
Цитадель морали власть имущих, господствующего класса.
С ее зубчатых стен льют они, словно кипящее масло,
Дым густой и сладкий — дым иллюзий.
Дым этот окутывает души тех, кто внизу, кто трудится в поле и у горна,
И являет им рабство — как долг, покорность — как добродетель,
А себя — как милостивых отцов, пекущихся о чадах.
Слышишь ли глас пророков с берегов иных, Рейнских?
Это Маркс и Энгельс глаголют, и слова их горьки, как правда:
«Всякий прогресс духа… был прогрессом в ущерб массе человеческой,
Что попадала во всё более бесчеловечное положение».
«Победы техники — как бы куплены ценой моральной деградации».
Вот цена, вот изнанка роскошного полога прогресса!
Вот оно, проклятье, тяготеющее над путями нравов,
Когда одно сословие восходит на костях другого,
А утонченность духа немногих оплачена огрубением души толпы.
Так плывет корабль истории по волне вздыбленной,
Ведомый рукой двуликого кормчего,
Окутанный дымом, что стелется с высоких башен,
Неся и победу, и поражение в одном неразрывном водовороте.
Кантина 2: Невидимые следы
Теперь поведай, о муза, о самом коварном из всех препятствий,
Что встает на пути у того, кто дерзнул изучить нравы минувших эпох.
Ибо мораль, в отличие от меча или гончарного круга,
Не оставляет отчетливых следов в пластах земли.
Нет ей ни печати, ни чеканки, ни обуглившейся балки в раскопе.
Она — как ветер, что гнул траву и трепал одежды,
Но ушел, и не сыщешь свидетелей, кроме наклона стеблей.
И вот стоит на пустынном поле истории археолог-этик,
Не с заступом тяжелым, но с тонким стилетом разума.
Перед ним не курган царский, а груда бесформенных черепков.
Вот осколок закона Хаммурапи, холодный и жесткий, как камень.
Вот обломок трагедии, где боги карают за гордыню.
А вот — осколок похабной сатиры, кривой и насмешливый.
И свиток философа, и наставленье жреца, и проклятье раба на черепке.
И терпеливо, день за днем, год за годом,
Он собирает бесценную, невозможную мозаику.
Соединяет обломок закона с обрывком мифа,
Прикладывает к лику высокой проповеди — гримасу площадной пословицы.
Ищет истину не в одном свидетельстве, а в их яростном столкновенье.
Ибо мораль не жила в скрижалях одна — она жила в разрыве
Между тем, что велено, и тем, что творилось в сумерках души.
Но над полем его работ, над всей панорамой веков,
Стоит густой, непроницаемый туман — туман отчужденных времен.
Туман искажает черты, растворяет контуры поступков,
Надевает на лица давно истлевших царей и рабов
Случайные маски, сшитые нашими современными догадками.
Мы видим жест, но не зрим пружины, что его двинула.
Слышим слово, но не улавливаем того дрожания воздуха,
Той интонации, что несла подлинную, жгучую цену.