Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 19)

Время от времени у Анжелы возникает любовная связь с такой же ущербной особью мужского пола, и тогда она засыпает ленту восторженной дурью про вечную любовь. Вскоре мужская особь, насытившись Анжелиной любви всласть, куда-то пропадает, и восторженная дурь про вечную любовь сменяется страданием, плавно перетекающим в то самое про девушку Овна, которая «ни за что не держится и никого не держит». И так по кругу – месяц за месяцем, тоннами пустоголовой информации. Интернет – большая отрада для дураков, желающих поведать о себе миру всё.

Так, не общаясь с ней ни в реальной жизни, ни по переписке, я тем не менее знаю, что она тащится от Джастина Бибера, моет голову шампунем для жирных волос и носит синие трусы в белый горошек. Что в этом месяце переболела гриппом, а в том ходила в кино на «Безмозглые твари – 2». Что у её ребёнка скоро будет день рожденья, а её снова бросил парень.

Знаю, что она любит духи «Нина Риччи», мечтает об отдыхе на Гоа и думает немного разжиться деньгами, просто повесив себе на стену какой-то «магнитик, привлекающий денежки». Что верит в Бога, силу мысли и святого Валентина, а также в то, что «всё будет хорошо» (но я бы на её месте не был в этом так уверен). Я знаю, что она непроходимая дура, и с каждым её новым постом или репостом только ещё твёрже убеждаюсь в этом.

Но она из тех дур, которых иногда бывает жалко. Поэтому хочется, чтобы появился добрый человек и устроил её жизнь хоть как-нибудь толково. Может быть, кстати, так оно и произойдёт в будущем. Потому что она хоть и тупая, но не злая и простодушная. А таким нельзя жить несчастливо – иначе они погибают, как овцы, забредшие в лес, полный зубастых хищников.

Из всей «взвейской родни» только одна она настолько непутёвая по жизни, что по-настоящему тревожно за её судьбу. Отчего когда я встречаю в ленте очередной её глупый пост, то останавливаюсь и думаю про неё минуту-другую, а потом листаю дальше. А она вряд ли делает подобное в отношении меня: ведь я для неё всего лишь какой-то отдалённый родственник.

Внучатый племянник

Есть у нас ещё странный родственник, которого прабабка моя, Анна Никодимовна, называла «внучатым племянником», неизменно добавляя при этом «сукин сын». Непонятно, кому он приходился внучатым племянником – самой ли прабабке, или же прадеду – деду Макару, или прапрадедушке даже, Кондратию Харитонычу, или пововсе кому-то ещё, о ком я ничего вообще не знаю, однако мне думается, что всё же прабабкин он сродник. И если так, то мне он, следовательно, троюродный дядя.

Зовут его Гена, фамилия Сумароков. Забавный мужичок лет где-то под пятьдесят. Забавный, потому что в нём явно умер великий артист, точнее утонул в пивной кружке в кафе «Разлив», что на том берегу Мороки, прямо возле железнодорожного вокзала. Там разливают самое дешёвое в Угрюмске пиво, и все угрюмские завсегдатаи бредут туда ни свет ни заря.

Говорят, в молодости дядя Гена действительно ездил поступать то ли в театральное училище, то ли куда-то вроде того, но его не приняли; он вернулся в Угрюмск и стал играть в ансамбле при Доме культуры, пока не спился. Теперь развлекает публику в притонах и разливайках: «читает стихи проституткам и с бандюгами жарит спирт». Короче говоря, дядя Гена алкаш, с которым интересно выпить каждому, кто устал пить в одиночку.

Его можно встретить зимой или летом орущим спьяну «Шаганэ, ты моя, Шаганэ» где-нибудь на набережной – стоит расхристанный на скамейке и декламирует, не взирая ни на кого. Или по весне в парке – он играет песни на гармошке, собирая себе на бухло случайную мелочь. Или же осенью сидит на древних камнях возле кремля, кутаясь в хлипкий макинтош, и плачет.

Раньше у него был дом в Божьих Росах по соседству с нашим, через забор. Но он его продал за бесценок заезжим москвичам: эти москвичи, как рассказывала тётка, какой-то художник и с ним две бабы. Художник – лицом мрачен и бородат, а бабы летом ходят голые по огороду. Тётка досматривает за ними сквозь щели в заборе и боится, как бы не подожгли там всё, тогда и на её дом ведь перекинуться может: мол, не знаешь, чего от них ждать.

А дядя Гена теперь бог знает где живёт. Семьи у него нет. Шарится, наверно, по алкогольным дружкам в Заморочье, там таких пропасть целая, а есть и вообще пустые, брошенные дома, лезь да ночуй, если совсем туго. Там всем на всё насрать, каждый сам за себя, даже менты туда не больно-то носы суют – труп и тот, бывает, лежит по полдня, ждёт, пока они приедут.

На что живёт и пьёт, тоже не знаю. Грузчиком где горбатится или бутылки ищет по подворотням – даже и думать о том не хочется, не приведи Бог. В Угрюмске человеком быть тяжело, а недочеловеком ещё тяжелее.

Как-то мы перевозили диван на новую квартиру, и очень нужен был помощник поднять его на пятый этаж. Тут ненароком подвернулся дядя Гена – брёл куда-то под хмельком. Мы с отцом его и запрягли.

Втроём подняли мигом. И от денег он отказался. Попросил бутылку пива и закурить. И пока пил, цитировал нам Бродского и Ницше. Говорил с нами о теории струн, импрессионистах и антиглобализме. Думал, что и мы не дураки поразмышлять об этом на досуге после трудовых будней. А мы-то дураки – кивали и зевали в кулак, как бабки в церкви на проповеди.

В Америке есть поговорка: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» На Руси она не имеет никакого смысла. У нас дураки живут лучше всех, а умные погибают, и чем человек умней, тем погибает быстрее. Потому что умный человек у нас – изъян, а шибко умный – грубый брак.

Я понял, дядя Гена – умный. Во всяком случае, не глупее покойного Петра Макарыча, которого все считали умным человеком. Потому он не смог жить, как весь народ, и погиб, утонув в пивной кружке в кафе «Разлив».

Пращур

В стародавние времена на месте Грязей были топи и болота, там же, где теперь Рабочий посёлок, стоял женский монастырёк – его при советской власти разграбили, монашек снасильничали и потом взорвали.

А в Рылово было большое село, за ним усадьба и барские сады. Там жил помещик по фамилии Рылов, в честь него и село названо.

Помещик тот держал много народу у себя в услужении, потому как денег имел великое множество и хотел всей округе показать, какой он весь из себя значительный господин. Есть легенда, что когда он переезжал на пароме в Угрюмск, то паром десять раз гоняли туда и обратно, чтобы таки свезти на тот берег его кортеж из карет, колясок и телег. Одних лошадей сто с лишним голов, а людей просто не счесть.

И был у него конь, которого он очень любил и на нём одном только катался верхом при желании. Конь не простой, а арабской породы и выписан жеребёнком прямо из самой царской конюшни. Поэтому к нему был сугубо приставлен отдельный конюх – чтобы с великим радением ухаживать за ним, всячески ублажать и ручаться за него головой, если что.

И вот этот конюх так переусердствовал, что перекормил коня, и тот издох. Помещик же, опечалившись и осердившись праведным гневом, решил конюха за это собственнолично выпороть на высоком холме вблизи Угрюма при всём честном народе, чтоб в другой раз никому неповадно было таковых прекрасных коней сживать со свету. Но, начав пороть, тоже так перестарался, что запорол конюха насмерть.

Звали того конюха Филимон, и холм, на каком его барин порол, до сего времени называется у нас Филимоновой дыбой. На нём при Союзе стоял железный пик со звездой и надписью «Слава КПСС», а в 2000-х пик спилили и установили там вышку сотовой связи.

От конюха Филимона, умученного помещиком Рыловым, идёт в Угрюмске род Сморчковых. Весьма могущественная семья, которая правила Угрюмском в советские годы и чуть в начале 90-х, пока их не отпихнули от главного корыта Поганюки. Говорят, что после революции два брата из рода Сморчковых были комиссарами и спалили усадьбу в Рылово.

Однако дед мой рассказывал, что от конюха Филимона произошли два рода – не только Сморчковых, но и наш, Смирновых. Дескать, ему о том знающие люди поведали. Дед очень гордился этим пусть и далёким, но всё же родством со Сморчковыми. Мол, вот мы из какого теста слеплены.

Я же считаю, что гордиться тут нечем. Выходит, что мой далёкий предок, пращур, чистил навоз в барской конюшне, вылизывал жопу барского коня, что барин его запорол до смерти. Сомнительное, я скажу, удовольствие – иметь пращура, которого барин порол, как скотину.

Нынче стало модно благоговеть над своим родом, гордиться и даже составлять семейные древа. И никому в Угрюмске не хочется происходить из свиного брюха. Только, по-честному если, пращур у нас тут у всех один: это мужик с неумытой рожей, огулявший свою бабу на сеновале и народивший с ней восемь детей, два из каких померли в детстве, два погибли на войне, два надорвались в поле и на заводе, один уехал в Москву и один стал угрюмским начальником по фамилии Сморчков или Поганюк.

Расейский человек не потому «иван, не помнящий родства», что не хочет или не может чего-то помнить, а потому, что помнить ему нечего.

Кум

Кумом у нас в семье называли дядь Яшу, бабкина родственника то ли по деду Мите, то ли по Нине Ильиничне – то есть по её родителям. Это я потом уже узнал, что он был крёстным моего отца. Поэтому и кум.

Кроме того, он был дедов закадычный друг и трудно сказать, кто из родни приходил к нам в гости чаще, нежели он. А порой на весь день засядет, и бабка едва его выпроваживала, чтоб шёл домой спать.