Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 21)

И в первую очередь самой тёще. Из-за телевизора и Наполеона ей в самом деле не хватает тестева мужского внимания, и она по-женски страдает, вынужденная расходовать энергию на сериалы, сплетни и блинчики с мясом. А так бы, до пенсии ему ещё лет десять, он вполне мог бы и более тщательно исполнять свой супружеский долг.

Наполеона же, хоть и грешно так говорить, следовало бы усыпить. Тогда бы заметно полегчало не только тёще, но и всем, кто ежедневно ходит среди Наполеоновых какашек, как по минному полю. Впрочем, Наполеон не молод уже и потому, учитывая рацион питания, вскоре отойдёт и сам. Просто тестю строго-настрого стоит воспретить заводить себе нового пса. Собаки на него действуют весьма дурно. Или же он на них.

Правда, надежды, что тесть останется без собаки почти никакой. Он работает в охране на ЕБПХ, а там собак – и четвероногих, и двуногих – пруд-пруди, так что щенка кто-нибудь всунет. И будет новый Наполеон гадить на газоны и тротуары возле тестева дома не меньше прежнего.

И виноваты во всём по-прежнему будут пидорасы с Запада и евреи, разворовывающие нашу великую державу. Тесть мой всё про них знает.

Тёща

Интересная штука: тестя моего зовут Валентин Алексеевич, а тёщу – Валентина Алексеевна. Уж не знаю, случайно так у них вышло или же они восприняли это как знак с небес, – никто мне о том не говорил. Только знаю, что тесть у тёщи не первый муж, а второй: первый – отец шурина, брата моей жены; тёща вспоминает его как «ошибку бурной молодости».

Впрочем, тёщу если послушать, в молодости сплошь одни ошибки, заблуждения и умопомрачения. Поэтому человеку вообще противопоказано быть молодым. Молодые нихрена в жизни не смыслят и ломают дрова – так, что потом этих дров до смерти хватит разгребать. И вот чтобы дров не очень много наломать, надо слушать пожилых людей и делать, что они говорят.

Тёща меня недолюбливает, но делает вид, что долюбливает. И я её недолюбливаю, но тоже делаю вид, что долюбливаю. Так положено просто, у кого есть тёща, тот знает, о чём я. Потому я скажу о тёще только хорошее.

Тёща работает учительницей химии в школе №3 в Грязях. Зарплата у неё маленькая, оттого приходится ей всегда чего-нибудь эдакое химичить с репетиторством и платными уроками. Но тут уж она отыгрывается по полной и своего не упустит. Как завещал великий Макаренко, учи или не учи, а если ребёнок дурак, то дураком и вырастет. Или, может, Макаренко такого совсем не завещал, но тёща в своей педагогической практике придерживается этого принципа. И он себя оправдывает вот уже тридцать с лишним лет.

Кроме Макаренко, авторитетом в педагогике для тёщи является моя прабабка по бабушкиной линии, Нина Ильинична. Тёща училась в школе при ней и хорошо помнит методы её работы. В классе стояла гробовая тишина, не дай бог хоть кто пикнет – никому мало не покажется.

Для тёщи главное на уроке – дисциплина. Но теперь другое время, детям слишком волю дали, и с дисциплиной стало тяжело. Нина Ильинична могла в угол поставить или указкой треснуть по лбу для острастки. Сейчас-то так нельзя. Поэтому тёща на своих учеников орёт как резаная, а иначе никак – совсем на голову сядут, гадёныши малолетние.

Ещё моя тёща умеет отлично готовить. Когда мы с Наташкой к ней приходим, непременно угощает меня блинчиками с мясом. Я должен съесть не менее пяти штук, а если не съем, тёща обидится. Потому я ем и не вякаю. Пробовал как-то сбагрить часть блинчиков Наполеону, который, если кто ест, обязательно торчит под столом, заглядывая оттуда заинтересованной мордой с жалобными глазами прямо в душу. Но блинчики он, сволочь, не жрёт, так что манёвр не удался, и я смирился со своей участью.

Тёща любит поговорить про людей. Как кто живёт, кто с кем чего – всё это вызывает у неё живой отклик. Отклик же всякий раз сопровождается глубокомысленным анализом и нравственной оценкой личности, вызвавшей у неё живой отклик. Например, жена шурина недавно выложила свои фотки с отдыха в Турции, и тёща сказала, что у той ни стыда ни совести. А бывшего мужа тёщи, отца шурина, в прошлом году бросила жена и ушла к молодому, так она до сих пор не может успокоиться и узнаёт новые подробности. Из-за чего я делаю вывод, что и меня она вряд ли забывает с кем-нибудь обсудить так досконально, что лучше этого не знать.

Однако больше всего меня беспокоит то, что тёща зачастила ходить в церковь. Есть люди, которым церковь особенно вредна, потому что, узнав про грехи, коих в церкви неисчислимое множество, они начинают искать их в других людях с удвоенной энергией. С этим я по нашей тёте Гаде прекрасно знаком и не раз ощущал на собственной шкуре.

Тёща уже успела завести себе так называемого духовника, игумена Афиногена из нововосстановленного монастыря в Рабочем посёлке, и сильно им впечатлена. Он говорит ей, что брак дан для детородства, а иначе не брак это, а блуд. В общем, совсем офигел этот Афиноген.

У тёщи, кроме Наташки, ещё двое детей: шурин, как я уже сказал, от первого брака, и старшая Наташкина сестра – она от тестя тоже. Шурина зовут Александром, сестру – Настей. Они совсем не похожи на Наташку, но о них я расскажу как-нибудь потом.

Тёщина мать

У Наташки есть бабушка со стороны матери и дедушка со стороны отца. Они были на свадьбе вместе, и мне тогда показалось, что это не разные дед с бабкой, а именно пожилая пара. Но выяснилось – нет: их пассии умерли бог знает когда давно, и они оба вдовствующие старики, доживают свой век по одиночке. А меж собой просто хорошо дружат по-родственному.

Тёщина мать, Клавдия Терентьевна, как схоронила своего деда, ещё в 90-х, оставила квартиру моей тёще, вышедшей тогда замуж как раз за тестя, а сама уехала в родительские пенаты – в посёлок Красные Гари в пяти-шести километрах от Угрюмска. У тестева же отца, Алексея Петровича, квартира в в старом Угрюмске, где-то в районе Рабрыбхоза.

В старом Угрюмске всего три больших улицы. Они длиннющие – от кремля тянутся до самой окраины как бы параллельно друг другу. Одна – та, что идёт вдоль реки Угрюм, – это улица Ленина: выехав по ней из Угрюмска, попадёшь на старую асфальтированную дорогу, ведущую в совхоз «Победа» и нашу деревню Божьи Росы. Другая – та, что идёт вдоль реки Морока, – это улица Дзержинского: выехав по ней из Угрюмска, попадёшь на просёлочную грунтовку, ведущую в Хорониловку и другие мёртвые деревеньки.

А меж ними, Ленина и Дзержинского, идёт Советская, это главная улица Угрюмска. Выехав по ней из города, попадёшь в Рабрыбхоз на окраине и посёлок совхоза «Победа». Там по нашим меркам хорошая дорога и ходит пригородный автобус «Угрюмск – Приморочный». До Приморочного где-то километров десять. И вот примерно посередине находятся Красные Гари.

Красные Гари – большой посёлок. Там консервный комбинат, дом престарелых и ещё не до конца развалившийся завод «Коммунар». Раньше на «Коммунаре» производили резиновые изделия, а теперь чёрт его знает.

Мы с Наташкой ездили к Клавдии Терентьевне в Красные Гари раза четыре. У неё ветхий, прохудившийся, деревянный домишко – в холода ветер продувает его точно насквозь. Но зато есть газ, потому и не так уж холодно. Клавдия Терентьевна отдаёт за газ зимой половину пенсии.

Бабке уже семьдесят с лишним, но она бойкая и неотстающая: знает современные веяния и живо интересуется жизнью. С утра до вечера смотрит телевизор – особенно то, где про любовь и отношения. Любит Диму Билана, а Киркорова и Баскова считает зашкваром. А недавно и телевизора ей стало мало, и она потребовала у тёщи ноутбук и чтоб провели интернет. Говорит, в телевизоре всё скрывают, а в интернете – ничего не скрывают.

Меня Клавдия Терентьевна приняла по-свойски. Повыспросила всё и сказала с едким прищуром: «Главное, парень, много не пей вина, а то хрен отвалится». А потом достала банку с домашней самогонкой и напоила нас с Наташкой так, что мы на следующий день едва разлепили глаза.

Но самое интересное то, что три раза из четырёх, когда мы у неё были, там гостил и Алексей Петрович, тестев отец. И уж теперь я думаю, что ничего мне на свадьбе не померещилось, и всё это неспроста.

Клавдию Терентьевну все у нас называют Терентьевной, а Алексея Петровича – Петровичем. Одной – семьдесят с лишним, другому – уже почти восемьдесят. Но чихать они хотели на тёщева духовника Афиногена – что он там проповедует про блуд и прочее – даже на склоне лет. Пока есть ещё тот порох в пороховницах. В общем, своеобразные они старички, Терентьевна и Петрович, не сдаются и не ложатся в гроб раньше времени.

Ну и да Бог с ними. А к совету Терентьевны я прислушался и много не пью. Личный-то пример, он завсегда заставляет прислушаться.

Тестев отец

Петрович – тоже живенький дедок, болтливый и любит переливать из пустого в порожнее. У него такой высокий гнусавый старческий голосок, сидит с Терентьевной, пьёт чай, смотрит в окно и декламирует: «Вон Тонька куда-то пошла, сгорбатилась… да… Ветер сегодня… К теплу, пожалуй что, а передавали мороз… А у Тоньки-то шуба новая, Васька, наверно, привёз… У Васьки денег много… С жены снял и привёз… Ахэх…» Зевает и продолжает: «В магазине яйца подорожали… А желток бледный-бледный стал совсем, их, пожалуй что, уж не куры несут, а из сои вон делают… да… Пенсия десятого, а Тонька уж получила, видать, потому и идёт… Ночью мороз будет, передали давеча… да… Всё они там врут… У них ракеты и те падать начали… Путин он… Ой, глянь, Тонька чуть не упала…. Скользко… Эхах…»