Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 20)

Дядя Яша носил картуз с якорем, потому что полжизни проработал на речной пристани на Угрюме. Завхозом, правда, но всё равно – речник: он выдавал рабочим и уборщицам хозинвентарь, а в остальное время покуривал, глядя, как мимо медленно ползут усталые баржи.

Дед ходил к нему на пристань с бидоном пива и меня иногда брал с собой. Бегать мне было не велено, и я тихо грыз таранку, пока они не спеша, за разговором, не опустошали бидон. Тогда языки их делались медленными, как проплывающие мимо баржи, и дядя Яша доставал поллитру. Обратно мы шли в потёмках – дед что-то бубнил себе под нос, а я тащил пустой бидон.

Бабка деду выговаривала за эти пьяные посиделки, а прабабка, ещё когда живая была, чехвостила обоих на чём божий свет стоит, особенно кума, обзывая его «псом шелудивым» и «сатанинским отродьем», так как считала, что первым делом кум спаивает тюфяка-деда, а не дед его.

Но им всё было нипочём, дед с кумом продолжали таскаться друг к другу и приятельствовать так, что не разлей вода. Их нерушимая дружба всё пережила – и бабкины наговоры и выговоры, и прабабкино злобство, и саму прабабку, но неожиданно споткнулась на ровном месте.

Кум постарше деда и вышел на пенсию раньше. Заняться нечем, вот он и повадился в будничные дни ездить на рыбалку, а потом хвалиться перед дедом уловом. То там порыбачит, то сям. И однажды угораздило его поехать на Угмор, хотя рыбы там отродясь не бывало, и все об этом знают.

Под угрюмским кремлём – там, где великие реки Угрюм и Морока впадают друг в друга, – простирается к горизонту безмолвная гладь Угрюмо-Морокского водохранилища. В народе оно зовётся Угморским морем или же просто Угмор. В Угморе воды обманчивы – сверху прозрачны, как стекло, а внизу мутны и ядовиты, так как идут в них нижним течением стоки с ЕБПХ. В Угморе водятся злые раки в затонах, затонувшие баржи и водяные черти с человечьими лицами, потому как много утопленников. А рыбы там нет.

И вот съездил кум на Угмор и похвалился деду, что наловил лещей килограмм на двадцать. Дед над ним посмеялся, мол, хватит заливать, всем известно, что раки, железки ржавые и кикиморы всякие там есть, а рыбы нет, и добавил: «Смотри, кум, не околей от той рыбки». Кум огрызнулся, дескать, не околею и ещё всех переживу. И ушёл.

А на другой день не пришёл. И на следующий. Неделя проходит, и не идёт кум к деду в гости. И дед нахмурился и тоже не идёт к куму. Прошёл месяц, два, полгода, год – как отрезало: ни тот, ни другой не уступил. Вот так и раздружились закадычные друзья. Потом даже если встречались в магазине или на улице ненароком, то делали вид, что не замечают друг друга.

Дед умер раньше кума на год, и кум не приходил ни на кладбище, ни на поминки, вот как крепко обиделся за угморскую рыбку. И правду люди говорят, что Угмор место недоброе: пожирает оно живность разную, а заодно и людей. Посему и кума оно сожрало, иначе никак не объяснить.

А умер он не от рыбы. Так же, как и дед мой: от вина.

Невестка

Невесткой была моя мать для деда и бабки, а когда-то и бабка была невесткой для прабабки, Анны Никодимовны, и некогда даже сама, страшно подумать, прабабка – для канувшего в Лету Кондратия Харитоныча. А теперь это прозвание у нас закрепилось, если говорить на языке моих отца и матери, за той, что тоже встала в этот исконный бабий ряд. За моей женой.

Её зовут Наташка. На год старше, но это ерунда, комплексов у меня на этот счёт нету. Она из тех угрюмских девок, что поискать – не дура, телом и прочим складна, голова не болит и умеет готовить еду. Можно сказать, что мне крупно повезло.

Поженились мы пять лет назад. Свадьбу играли в нижнем ресторане в «Угрюм-Бич» – том, что в подвале. На верхний – тот, что на крыше – денег не хватило. А была бы моя воля – и на нижний не стал бы тратиться. Но воля была отца с матерью и тестя с тёщей, и они так решили, чтоб от людей им не было стыдно, да и самим гульнуть захотелось.

В зале было три стола. Наш с Наташкой – посередине, как то оно и положено. Справа – моей родни, по значимости в порядке убывания: отец с матерью, бабка, тётка со сродниками и Василий Макарыч с тётей Гадей, ну и дальше все остальные – друзья, друзья друзей, малознакомые лица. Слева же стол Наташкиной родни: тесть, тёща, её дед с бабкой, шурин и прочие. Я так расчувствовался, глядя на всё это, что забывал, что мне нужно делать, когда эта орава начинала требовать «горько».

Мои были веселы и расточительны, потому что ещё не наступили те хреновые времена с затягиванием поясов – крымнаш, путиновойны и ебучие санкции. И даже тётка излучала уверенность в завтрашнем дне, пододвинув к себе бутылку вина с французскими буквами на этикетке и пармезан, и свалив в свою тарелку три подвернувшихся под руку салата.

Наташкины изучающе посматривали на моих со своей стороны, как будто всё ещё сомневались, годится ли им эта родня, или же ну её к лешему – встанем все вместе, заберём обратно невесту и махнём искать родственников получше. Но, выпив, они тоже повеселели и пошли плясать.

Потом они все желали нам много денег и много детей, а некоторые, порастеряв после пятой-восьмой приличия, делились практическим опытом, как это делается. Про деньги позже никто и не вспомнил, такая уж традиция: пожелание пожеланием, а если их нет, то и нет. А вот про детей не забыли, и вскоре пошла-поехала эта старая песня: «а когда?», «а чего?» и прочее.

К Наташке особо не приставали, у неё железная отговорка – она же у нас карьеру делает на ЕБПХ: теперь начальник отдела, как моя начальница, Ступина Ж. П. А на меня мало-помалу полезли, словно бы грозовые тучи с заморочной стороны, давления – и от моей родни, и от её.

Первой, почти сразу после свадьбы, начала моя бабка: мол, вот, мне бы дожить до правнуков, посмотреть одним глазком и тогда уж помереть. Я ей: бабуля, живи так, какие тебе правнуки-то? Когда с правнуками отстали от меня (потому что Юлька залетела, и тема отпала), пристали с внуками: тёща и мать. А там уж и все начали талдычить, чуть ли не каждый встречный, хоть прячься, чтобы не отвечать им всем, почему у меня до сих пор нет детей.

Да, а вот действительно: почему у меня до сих пор нет детей? Ответ простой – мы не хотим. Я как-то спросил Наташку: ты хочешь? Она сказала: нет, не хочу. И всё, мы поняли друг друга, и больше этот вопрос никогда у нас не поднимался. Все вопросы там – снаружи, как заморочные тучи.

А если уж совсем серьёзно, то вот философское обоснование: если хочешь своему дитю хорошей и счастливой жизни в Угрюмске, то не рожай его здесь вовсе. Твоё дитя тебе спасибо за это не скажет. Зато оно тебе хоть и всего раз, но обязательно скажет: «Зачем ты меня родил?»

Вот в этом мы с Наташкой и поняли друг друга. Потому говорю: да, мне с ней крупно повезло. Поискать такую девку в Угрюмске. Все остальные хотят рожать детей – таких же, как и они сами, дурных и несчастных.

Тесть

Тесть у меня патриот и собаковод. Он любит Россию и свою собаку, пса по кличке Наполеон. Наполеон – невоспитанный и ненормальный: когда его выводят на прогулку, он начинает гавкать на всех и метить всё подряд – свою, типа, «территорию» – углы, заборы, ноги зазевавшихся прохожих. Пёс этот забавно похож на тестя выражением морды лица, и у меня нет никаких сомнений, что они как-то влияют друг на друга. Во всяком случае, Наполеон всем своим видом объясняет, почему патриотизм тестя имеет захватнический и шовинистический характер.

Тесть – милитарист, великодержавник и антисемит. Он считает, что во всём виноваты евреи, последовательно разваливающие все наши империи добра – царскую, советскую и теперешнюю, и что нужно отвоевать всё наше, исконное, обратно, от Киева до Аляски, желательно присоединив и ещё чего-нибудь: например, Константинополь или Монголию. Я спрашивал его, зачем ему Монголия-то. Он ответил: пусть будет.

Его политическая программа тоже проста и убедительна, как котяхи Наполеона на газонах и тротуарах вокруг тестева дома. Для начала следует у плохих отобрать всё поворованное и раздать хорошим (к которым тесть, надо полагать, конечно же, относится). Потом плохих посадить в тюрьму и далее восстановить монархию или воскресить Сталина, это уж как народ решит. И вот тогда заживём на Руси, словно в Царствии Небесном.

Видимо, об этих блаженных временах размышляет тесть, когда его разжиревший от «Педигри» Наполеон кладёт очередную кучу говна на газон возле детской площадки, и потому он забывает за ним прибрать. Наполеон за годы своей собачьей жизни засрал всё прилегающее в радиусе ста метров, но мог бы и больше, просто тестю лень ходить с ним далеко от дома.

Одна тётенька из соседей как-то решилась высказать тестю за всё то Наполеоново безобразие, потому что в их двухэтажке на девять квартир псов больше никто не держит и срать некому. На беду она напомнила ему, как за своими собаками ухаживают на Западе – берут пакетик и собственноручным образом заворачивают в него дерьмецо. На что тесть обозвал её жидовкой и потребовал, чтобы она убиралась к своим пидорасам в Америку.

А вообще он добрый. Просто ему нельзя ни в чём перечить, так как он во всём прав абсолютно, и это не обсуждается. Но это из-за того, что ему приходится много смотреть телевизор, дабы быть в курсе всего: если когда у него нет времени много смотреть, то он уже мало знает и оттого становится ещё добрее. На месте тёщи я бы совсем не подпускал его к телевизору, – как ребёнка к спичкам, – от этого всем бы стало немного легче жить.