Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 23)

Глядя на Настю и понимая, что таких, как она, сейчас подавляющее большинство, мне становится по-настоящему страшно за Россию.

Свояк

Но Настя не всегда была жирной коровой и агрессивно-тупой дурой в одном флаконе. Она становилась такой по мере приращения детьми. Свояк, видит Бог, прельстился вовсе не этим человеком, а каким-то другим, в коего нынешнее чудовище некогда вселилось и сожрало его изнутри.

Думается, именно к этому, быть может, не совсем ещё сгинувшему в недрах чудовища человеку, обращается он, прося у него «счастья» в минуту крайнего расслабления. И порой этот человек, видимо, откликается, иначе же как объяснить всех этих детей, когда отец их и ест, и спит, и, можно сказать, живёт отдельно – в каком-то отведённом ему чулане в отдалённой части дома, между холодным предбанником и крытым навесом в сарай, в котором Настя в прошлом году завела свиней на откорм.

Свояк у Насти вроде как и не муж вовсе, а всё равно что работник у барыни, или, скорее даже, раб. У него и обязанность одна: работать, работать и ещё раз работать. А прав нет никаких.

– А как ты хотел? – визжит она иной раз на него, выкатив страшные глаза. – У тебя дети, козлина! Или ты забыл? Наделал детей, так кто за тебя кормить-то их будет?

А когда он, не дай Бог, придёт домой пьяным с работы, она и в дом его не пускает, орёт на всю улицу:

– Жрать иди туда, где пил, паскудина!

И он тогда слоняется по округе до тех пор, пока не пропадает вовсе в ночной тьме. Где проводит эту ночь свояк – то никто не знает.

Говорят, Настя в девках была красивая и не толстая, и, может быть, даже не дура. Хоть и верится в это с трудом, но, пожалуй, так оно и есть.

Свояк, хотя и молчаливый, слова из него не вытянешь, но однажды всё ж таки рассказывал мне, как он познакомился с Настей.

– В начале 2000-х работал я, – говорит, – в автосервисе в Грязях, за ментовским гаражом который… Стою я возле будки на проходной, курю там. Смотрю – идёт такая вся, в туфельках… А была весна, половодье везде, лужа разлилась на всю дорогу – не обойти её нигде… Я ей, мол: «Девушка, давай я тебя перенесу-то через лужу-то?» – Она, мол: «Ну, давай». Ну, и перенёс её через лужу. Так вот, туда-сюда, и началось…

Его мутные, какие-то убитые глаза в этот момент точно оживились, перенесясь куда-то в далекие приятные грёзы.

А мне смешно стало. Ведь свояк – мужик небольшого роста, тощий, будто скелет, а Настя перед ним – огого баба! Но я сдержался, вспомнив, что всё в этом призрачном мире способно меняться до неузнаваемости.

И тогда жалко мне его стало, словно какого котёнка бездомного или умирающего от глупой болезни, которую вылечить-то раз плюнуть, если того захотеть. До того жалко, что решил сделать то, что никогда никому не делал: дать ему хороший совет. И дал при случае.

– Брось ты её, – сказал я ему.

– Ты что? У меня дети, – испуганно отмахнулся от меня он.

Так вот он и живёт. Работает на дурную бабу, числящуюся в ЗАГСе его женой, а на деле являющуюся его госпожой-барыней. Эта барыня, не то от наглости, не то безумия своего, пользуясь плодами его труда, деньгами то есть, люто ненавидит его отчего-то, как самого презренного человека на всём белом свете.

А он продолжает безропотно работать на неё и носить ей деньги.

Так и проживёт свою жизнь, если Настя сдуру не отпилит сук, на котором сидит, и не выгонит его из дома насовсем. Но я думаю, что этого не будет: Настю на самом деле и тут тоже всё устраивает.

Да, забыл сказать самое главное. Свояка Игорь зовут. Помяните его за здравие, ежели кому не трудно, в своих святых молитвах.

Золовка

У Игоря есть родные сестра и брат, для Насти они, соответственно, золовка и деверь, – их тоже можно считать нашими с Наташкой ближайшими родственниками и, стало быть, надо кое-что о них рассказать.

Сначала о золовке. Зовут её Ира, а кличка – Бычиха.

Она ровесница Насти и сильно на неё походит, только поскромнее в объёме и детей меньше, да и мужик от неё давно сбежал. По фамилии мужик её был Быков, отсюда она и Бычиха. Прямо впору пришлась ей его фамилия, это любой скажет.

По характеру она точь-в-точь наша Настя: говно говном, но строит из себя самого лучшего человека на Земле. Оттого они, видно, и сдружились, так что стороннему человеку может показаться, будто бы эти две тётеньки – единоутробные сёстры.

Бычиха в их отношениях главнее, это она наставляет Настю – как надо жить и как надо думать, когда та вдруг находится в затруднениях. Когда они вдвоём смотрят телевизор – Рен-ТВ, криминальные расследования про ментов или какую-нибудь пропагандистскую дрянь по Первому каналу, и Настя чего-нибудь там не понимает, то Бычиха ей старательно, хотя и с вечно-ядовитой усмешкой, всё растолковывает.

Своего родного брата, Игоря, она тоже презирает и гнобит иногда похлеще самой Насти. И если случается, что они насядут на него обе, то ему приходится так же туго, как армейскому «духу», который ссаным веником летает промеж двух злых «дедов».

Но если ненависть Насти ещё как-то можно объяснить: она, скорее всего, вымещает на нём злобу за то, в чём не может признаться себе самой, – что на самом деле ненавидит себя и свою жизнь, – то ненависти Бычихи нет никакого объяснения. Она, кажется, из той исконной категории русских баб, которые сеют зло вокруг себя просто так – даже не задумываясь об этом.

Бычиха работает в какой-то жилищно-коммунальной конторе и там постоянно скандалит с приходящими к ней с просьбами и жалобами людьми. Как её до сих пор не уволили – нехитрая загадка для ума, которую если кто для себя разгадает, то поймёт, почему в стране всюду беспросветная жопа.

На этом, в общем-то, можно было бы о ней и закончить, если бы не один крайне важный момент из моего прошлого.

Стыдно признаться, но в школе и некоторое время после, в универе, Бычиха мне нравилась. А если совсем уж честно, то я втрескался в неё будто распоследний дурак: от ушей и по самые бубенцы. Что я в ней нашёл, теперь и понять не могу. Да, она тогда не была толстой, но и красавицей она никогда не была. Ничего в ней особенного не было, кроме выпендрёжа начинающей стервы.

И если в школе у меня не было шансов, то в универе я поднабрал в теле и стал похож на парня, с которым девушке можно иметь дело. Вот тогда Бычиха (Ира то есть) всё-таки обратила на меня внимание, – не зря я всё лето таскался в ДК «Колхозник» в Рылово, где она тусила со своими подругами.

В общем, да. Бычиха – именно та, с которой я познал все прелести женской любви: во всех позах и мизансценах, включая ту, в которой она его бросает и уходит к другому. Кажется, к Быкову как раз, но не суть.

А в следующее лето она вышла за Быкова замуж и, пока я её не мог видеть, стремительно стала вот той самой Бычихой, которую все знают и за роман с которой мне теперь стыдно.

Как-то, ещё до мизансцены с её уходом, она пришла в «Колхозник» с двумя подругами, которых я раньше не знал. Одна из них была Настя, уже вышедшая замуж за Игоря, хотя пока не разродившаяся детьми и любившая с пристрастием напоследок гульнуть.

А другая – Наташка. Вот так, получается, Бычиха познакомила меня с моей будущей женой. Но тогда до этого было ещё очень далеко и я об этом не знал, отчего даже не пригласил её ни разу на медляк, а всё время смотрел влюблёнными глазами на свою Бычиху (о боже, какой кошмар!).

Деверь

Настин деверь, а Игоря младший брат Олег учился со мной в одном классе. Сидел он на задней парте, чертил на ней гвоздём непристойности, а когда его вызывали к доске, бубнил что-то глупое себе под нос или грубил учительнице; на переменах ходил королём руки в брюки или же бил кого-нибудь в туалете, – кулаки у него были тяжёлые, и его все боялись.

После школы я пошёл в универ, а Олег – в строительную путягу на заморочной стороне, жуткое пристанище для всех угрюмских дебилов, при Мордорстрое. Отучился он там или нет – не знаю, но в Мордорстрое или где-то ещё он не работал, а тёрся каждый божий день в «Угрюм-Бич», попивая на неизвестно какие шиши.

После универа я пошёл работать на ЕБПХ, а Олега забрили в армию – куда-то на Крайний Север, где бродят белые медведи и круглый год зима. Пришёл он оттуда мрачным, неразговорчивым и обозлённым на всё на свете. Целый год пил и дебоширил в разливайках, потом залез в магазин за бухлом и снова уехал на Крайний Север, только на этот раз уж лет на пять.

Отсидев срок, он вернулся в Угрюмск с видом человека, которому жизнь выдала карт-бланш: у него водились денежки, он ими особо не сорил, но и ни в чём себе не отказывал, хотя нигде не работал. Временами пропадал куда-то, но вскоре опять возвращался.

Взгляд у него стал холодным и опасным, как у волка, вышедшего из леса на отару овец. Не позавидовал бы я той овце, что по случаю оказалась бы на пути этого волка.

На нашей свадьбе с Наташкой он, на правах как бы родственника уже, подошёл ко мне, окинул вот этим взглядом и сказал:

– Будут проблемы, обращайся. Порешаем.

Это он спьяну, конечно, ляпнул. И никогда я к нему ни за чем не обращался. Ну, и он ко мне тоже – бог миловал.

Ни с кем он не ладил: ни с отцом, ни с матерью своими, ни с братом Игорем, ни с сестрой – Бычихой. Был как отрезанный ломоть, сам по себе.

Поэтому, когда он пропал в очередной раз, никто не побеспокоился. Нет и нет. Думается, что родные его даже радовались, если он уезжал: будто камень с души валился, легче всем становилось без него.