Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 17)

Тётя Гадя не из наших мест. Она из Украины, говорят, откуда-то из-под Харькова. Неизвестно каким псом её занесло в Угрюмск, но тут она так крепко вросла корнями, что хрен кому оторвать.

В молодости тётя Гадя работала машинисткой в газете «Угрюмская правда» и была видной женщиной. Мол, от ухажёров отбою не было, и наш бедный Василий Макарыч плёлся у них в самом хвосте. Замуж звал даже сам Поганюк-старший, бывший глава администрации Угрюмска, отец нынешнего главы администрации Угрюмска – Поганюка-младшего. Но она, цитирую с её собственных слов, «выбрала Ваську, потому что он обещал носить на руках». Уж не знаю, носил ли Василий Макарыч её на руках, или же откладывал, по возможности, на завтра, а вот вся родня до сих пор её переносит с трудом.

Как там было в советские времена, конечно, поросло быльём, но на моей памяти она вечно с кем-нибудь неистово враждовала по причине того, что все вокруг неё идиоты, паразиты и грешники, а она одна – умная, святая и бескорыстная женщина, которую легко обмануть. К слову, все только тем и занимались всю её жизнь – обманывали её и строили козни.

На что уж мои дед с бабкой никогда не лезли на рожон и во всём её ублажали, и те тоже умудрились её как-то «обмануть», стребовав с Василия Макарыча полугодовалый долг, который он взял до «завтра» и забыл. А моя мать случайно не заметила тётю Гадю в очереди у себя в мясном павильоне и попала в немилость так, что та потом целый месяц не разговаривала. И мне однажды досталось, потому что на Пасху она сказала мне «Христос воскрес», а я ответил: «Да хрен его знает». Тётя обиделась и назвала «хулителем, через которого чревовещуют бесы». Невзлюбила меня люто.

Тётя Гадя всей душой любит Бога и церковь. Или, вернее, церковь и Бога. А людей всей душой ненавидит. Чем-то она напоминает мне прабабку, не зря они, говорят, при встрече шипели друг на друга, как змеи. Коса нашла на камень. Сошлись в битве за правду воины добра и света.

Примечательно ещё и то, что тётя Гадя как член партии в прошлом была воинствующей атеисткой и после газеты «Угрюмская правда» работала даже на кафедре материализма и научного атеизма в нашем политехе, пока ту не закрыли в начале 90-х за ненадобностью. Вот уж, поистине, пути господни неисповедимы. Впрочем, они с Василием Макарычем два сапога пара, ведь и тот тоже менял пламенные убеждения с постоянством флюгера на железной крыше старинного здания Угрюмского суда на площади Ленина – куда ветер дует, туда и он мотыляется, противно скрипя ржавыми петлями.

И напоследок – самое главное. Аделаида Прокоповна вышла замуж за Василия Макарыча, будучи на одиннадцать лет старше его, и теперь ей за восемьдесят. Но она жива, здорова и молода душой, как Ленин и тот юный Октябрь, который впереди, и она уверенно смотрит в будущее.

Двоюродный дядя

Сын Василия Макарыча и Аделаиды Прокоповны, мой двоюродный дядька, Валерка – ровесник тётки, с 1970-го, они и учились в одном классе в школе №2 в Рабочем посёлке. Только вот после школы тётка пошла учиться в кулинарное ПТУ, а Валерка погулял год и пошёл в армию, чем, собственно, и предопределил свою судьбу раз и навсегда.

Валерка служил в ВДВ, и у него ВДВ головного мозга. Бывает так, что у человека в жизни случается какое-то значимое событие, веха, – увидит Париж или станет лауреатом, или прыгнет с парашюта, – и он потом долго ещё находится под впечатлением, рефлексирует, пережёвывает, пока другое значимое событие не вытесняет предыдущее. У обычного человека случается в жизни три, четыре или пять таких событий, о которых можно вспомнить на досуге и погордиться, а в старости рассказать внукам. А вот у Валерки было одно такое событие – служба в ВДВ – и он им гордится до сих пор, так как, в принципе, больше гордиться ему нечем. Жизнь пуста, как фонтан зимой на улице Победы. В этот фонтан Валерка приходит нырять каждый год на День ВДВ. В этот день, 2 августа, он надевает тельняшку и голубой берет и ходит пьяный по улицам, орёт всякую дрянь и чувствует себя героем.

Конечно, Валерка герой, никто и не спорит, он прыгал с парашюта и целых восемь дней был в Карабахе, из которых два ничего не жрал, потому что прапор просрал куда-то сухпай и смылся. Но рассказывать вот уже почти тридцать лет свои юношеские потрясения – это перебор. А Валерка, пьяный, всегда рассказывает, как он служил в ВДВ. А пьяный он всегда, если не спит, не работает или с утра не идёт в магазин за бухлом.

Работает он охранником два через два в ТЦ «Угрюмские просторы» – стоит руки в брюки с синеватой мордой возле банкоматов на входе и чешет в карманах яйца. Ждёт, когда кончится смена и можно будет пойти за пивом в разливайку на перекрёстке Фабричной и Советской Армии в Грязях. Там, в бывшей общаге рабочих швейной фабрики неподалёку, он и живёт.

Тётя Гадя из квартиры его выгнала за пьянство. А комнату эту ещё в нулевых каким-то макаром приватизировал Василий Макарыч под сдачу. Но пригодилась сыну – жить-то ему где-то надо. Ну, или доживать.

После армии Валерка женился, но с женой не прожил и года. Хотя вот род всё же успел продолжить. В 92-м родился Максим, мой троюродный брат. Максима я вижу каждый день с понедельника по пятницу, потому что он работает на ЕБПХ в моём отделе. О нём расскажу чуть позже.

А пока ещё кое-что про Валерку.

Иду в прошлом году на День ВДВ мимо того фонтана на площади Победы. Днём, часа в два: вечером там только дураки и вэдэвэшники ходят. Смотрю, возле фонтана толпится орава в тельняшках, уже синие все в хлам, орут: «Расплескалась, синева, расплескалась…» А один какой-то с разбитой башкой лежит на асфальте, и они по нему топчутся. Пригляделся, а это ведь Валерка. Сам ли он бутылки себе об башку расшибал или ему кто помог, не знаю, но крови натекло – лужа целая. Я подошёл и вызвал скорую.

Потом мне сказали, что если б никто скорую не вызвал, так он там тогда и подох бы. Паршивая история. С тех пор я ненавижу День ВДВ и всю эту вэдэвэшную синеву, расплескавшуюся по фонтанам. Пусть у этих героев наступит умственное озарение или общий на всех апокалипсис.

А Валерке желаю, чтобы он когда-нибудь так дал себе бутылкой по голове, что наверняка. Если ВДВ головного мозга больше никак не лечится. В общем, здоровья ему и долгих лет жизни.

Троюродный брат

Утром в будние дни Угрюмск стоит в пробках. Из Грязей, Рылово и Рабочего посёлка все едут работать в старый Угрюмск или на ЕБПХ. Сначала стоят перед мостом через Угрюм, потом перед мостом через Мороку. Изо дня в день с понедельника по пятницу, кроме больших праздников.

Я еду на работу на автобусе, потому что машины у меня нет. Если повезёт стоять приплюснутым толпой к окну, то часто вижу Максима, моего троюродного брата, Валеркиного сына, в соседнем ряду. У него есть машина, и он стоит в пробке с комфортом. Иногда тоже заметит меня в окне автобуса и помашет рукой, мол, заметил. А я машу ему в ответ, если, конечно, мне в тот момент есть, чем помахать. Максим едет туда же, куда и я – в четвёртый офисный центр на ЕБПХ, а точнее – корпус 38, строение 16, дробь 5, третий этаж, секция 12, отдел ввода данных, автоматизации и анализа. Там работают канцелярские серые мыши, бумажные рабы вроде меня.

Моя работа простая. Я должен взять кипу бумаг, которые приносят ко мне стол, и внести цифры и буквы, напечатанные на них, в компьютер – в специальные поля специальной программы. Снова всё распечатать и отнести получившуюся новую кипу бумаг в кабинет с табличкой на двери «Ступина Ж. П.». Ступина Ж. П. – это мой начальник. Она забирает у меня кипу бумаг и, поставив подпись, кладёт их на полку с надписью «СРАХН». Завтра кипа бумаг уйдёт в отдел систем реестрового анализа хозяйственного назначения на четвёртом этаже. А что там будет с ней дальше – мне плевать.

Так проходит мой день. Раз в два часа я иду курить и порой беру с собой Максима, который сидит возле прохода как раз по пути в курилку. Мы часто курим вместе и что-нибудь вяло рассказываем друг другу. На мне весит кредит за квартиру, на нём кредит за машину. Нам есть, о чём поговорить.

Максиму – двадцать семь. Он ещё не женат, но есть девушка. Пока живёт с матерью и отчимом. Мать после Валерки почти сразу вышла замуж за другого. Валерку Максим за отца не считает, хотя и знает о нём. Знает ли он, что я ему троюродный брат, – большой вопрос. Я думаю, что ему никогда не приходило в голову подумать об этом. Для него я просто мужик с работы, с которым можно покурить и потрещать о кредитах.

У Максима сейчас такой возраст, что ему приходит в голову только то, что умещается в неё до ближайшей пятницы, не считая новой проблемы с подвеской в машине, размолвок с подругой и того, что Ступина Ж. П. явно точит на него зуб. Жизнь для него понятна и проста, как пробка по дороге на работу: все двигаются в том направлении и я тоже, и больше ничего.

Но он добрый парень и внешне похож на деда, Василия Макарыча. Только живёт, как сперматозоид: пульнули его в мир, вот и плывёт, гребёт вёслами к яйцеклетке в потоке миллионов других таких же сперматозоидов. Дни, недели, месяцы, годы, жизнь. И в итоге всё бессмысленно. К яйцеклетке доплывёт тот самый сперматозоид, а не один из. Максим – один из, как и я, как и все мы. Однако он этого не понимает и не поймёт никогда.