Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 16)

Однако больше всего я побоялся увидеть её – Таньку. Побоялся, что у неё теперь, к примеру, вся эта женская судьба в теле и бабская дурь, или же лексикон, как у матери, и спитое лицо. Я побоялся разрушить свой детский миф. Любовь детства нельзя запачкивать действительностью.

Двоюродный дед

Я уже говорил, что у моего деда было два брата – Василий Макарыч и Пётр Макарыч. Для меня они – двоюродные деды, или великие дядьки, как называли в старинные времена. Петра Макарыча я знал плохо, потому что он почти всю жизнь прожил в Москве, а вот Василий Макарыч был мне правда вроде дяди, и одно время я даже всерьёз завидовал, что он не мой родной дед. Поэтому сначала следует рассказать именно про него.

Василий Макарыч – это человек-завтра. У него на всё был простой ответ: завтра. Он откладывал или обещал на завтра всё, что мог отложить или пообещать – хоть потёкший унитаз, хоть золотые горы.

Но при этом всегда сохранял лицо, и что бы он ни отложил или ни пообещал, все его уважали. Он мог взять деньги в долг до завтра и вернуть к концу года с таким видом, словно это у него одалживают. Василий Макарыч умел преподнести себя. Не зря чуть было не стал депутатом в Угрюмске.

Только свою мать и мою прабабку не умел очаровать – она в любой подходящей ситуации припоминала ему всё и обзывала пустобрёхом. С ней у него не складывалось. Впрочем, у неё ни с кем ничего не складывалось.

Ещё Василий Макарыч умел ловить общественную «волну». В 70-е все прогрессивные люди ездили на комсомольские стройки, выдвигались по профсоюзной линии, активно отстаивали заветы Ильича и широкими рядами шли в светлое будущее, и Василий Макарыч тоже ездил, выдвигался, активно отстаивал и шёл широкими рядами. В 80-е стало модно поругивать власть и таскать западные шмотки, и он стал поборником свобод и доставал откуда-то «фирму». В 90-е все занялись бизнесом, и он занялся. В 2000-е его вчерашние комсомольские друзья-активисты полезли во власть, и он тоже полез. Потом пошла православно-патриотическая волна, и Василий Макарыч начал ходить в церковь, дружить с попами и ненавидеть хохлов и либералов. И если бы, к примеру, завтра выяснилось, что нас опять вели не той дорогой, то думаю, и он бы нашёл в себе силы переменить убеждения и пойти куда надо.

Вот так и был – то в профкоме, то бизнесменом, то баллотировался в депутаты Угрюмской городской думы, а под конец жизни собирал какие-то подписи за православно-патриотическое воспитание молодёжи да таскался с хоругвями на крестных ходах. И нигде не преуспел, если не считать успехом то, что его в Угрюмске знала каждая кабинетная собака.

Однако из-за этого он производил впечатление человека солидного и пробивного, что вызывало у людей смутное уважение – не понятно за что, но уважали. Бабы видели в нём крепкое плечо, мужики – надёжного друга, а родственники, включая таких сопляков, как я, им гордились и рассчитывали на помощь «если что», пока он не портил о себе впечатление своим извечным «завтра», которое никогда не наступало.

Василий Макарыч жил в Грязях неподалёку от Рабочего посёлка и потому частенько бывал у нас дома, когда ещё был жив мой дед. Приходил в костюме, при галстуке, с бутылкой дагестанского коньяка и коробкой конфет «Ассорти», а выпив, травил анекдоты и хватал меня за нос. Он него приятно пахло одеколоном и благополучием. И я его обожал.

А дед – не очень. Едва тот уходил, он начинал пересказывать бабке истории из прошлого: как Василий Макарыч в детстве сходил мимо горшка, но свалил всё на Петра Макарыча, или как залез к кому-то в сад за яблоками и разодрал штаны, когда убегал, или же как Аделаида Прокоповна, супруга Василия Макарыча, везла его на тележке пьяного с тёткиной свадьбы. Бабка смеялась, но только чтоб угодить деду: Василий Макарыч ей нравился.

Когда же мы переехали в Рылово, он наведывался к нам изредка, по большим праздникам. Раз от раза – всё больше ворчливым и потускневшим, и отец с матерью не больно-то ему радовались. Он стал любить, чтобы перед ним попрыгали и оказали почёт. Хвалился и нравоучал. А мне обещал завтра же найти работу, чтобы у меня не было сил слоняться по вечерам без дела. И, как всегда, завтра же сам и забывал про своё обещание.

Его жена рассказывала, что перед смертью он обещал ей съездить за новым унитазом, так как старый давно потёк. Василий Макарыч лёг спать и сказал: «Завтра встану и поеду». Но завтра он не встал, умер во сне.

Похоронили спешно и скромно. Оказалось, что на похороны денег нет: Василий Макарыч ещё не собирался помирать, а Аделаида Прокоповна – жадная. От сына их, Валерки, никакого толку. В итоге, Пётр Макарыч ходил с протянутой рукой по всей родне, кое-что ему дали, и так схоронили.

Положили Василия Макарыча в могилу к прадеду и прабабке, к его отцу с матерью. Годы жизни: 1948—2016.

Другой двоюродный дед

Другой мой двоюродный дед, Пётр Макарыч, считался у нас в семье самым умным. Когда случалось какое-нибудь жизненное затруднение, где ум нужен – например, надо бумагу какую-то важную написать или подсказать, кому лучше дать взятку, то все обращались к нему. И он говорил: не знаю. И тогда все осознавали серьёзность проблемы, раз уж даже Пётр Макарыч и тот не знает. Осознав же, действовали по старинке – наобум. Так надёжнее.

Пётр Макарыч учился в институте. Но не заочно и тяп-ляп, как тот же Василий Макарыч, когда работал в профкоме, а по-настоящему – пять лет в самом лучшем в нашей провинции вузе. У нас их всего три: политех – где я учился, педагогический – это для девок и будущих курьеров, и ОПГУ – туда и сейчас тяжело влезть, в советское же время подавно. А Пётр Макарыч сам поступил, о чём даже прабабка отзывалась со сдержанной похвалой: мол, не дурак, дураков туда не берут, тем более угрюмских.

Он учился хорошо и заработал себе красный диплом и очки. Потом поехал в Москву, устроился в какую-то контору и ему дали стол и портфель. За этим столом он и проработал сорок с лишним лет.

Женился на такой же конторщице, приехавшей работать в столицу из Рязани. Породил трёх детей – все тётки, зовут их Верка, Надька и Любка. Верка и Надька – двойняшки, родились зараз, но не похожие. А Любка после них отдельным вопросом. Верка – злая, и муж у неё сволочь, это они Петра Макарыча из квартиры выперли, когда он им её подписал. Надька – добрая, но несчастливая, три раза выходила замуж и всё неудачно. Любка же вышла замуж удачно – муж у неё знаменитость, имя, правда, не помню: сериальный актёр, играет во всяких «мыльных операх», которые показывают по России-1. Мать у меня сериалы по России-1 любит и много раз его видела.

Но это всё такая родня, что и упоминать неловко: всё равно что на том свете, как упокойники. Никого из них не видел и не знаю, кроме Зинаиды Ивановны, супруги Петра Макарыча. Она приезжала с Петром Макарычем на похороны моего деда. Пышная женщина в очках с толстыми линзами. От неё умопомрачительно пахло парфюмерией. Она шла, и за ней жирным шлейфом простирался её запах. Если же она выходила из комнаты, то он держался там дня два, пока кто-нибудь, открыв окно, не проветривал.

Зинаида Ивановна умерла от рака пять лет назад. Пётр Макарыч не мог это никак пережить и впал в смертельную тоску. И в тоске переписал на Верку с её мужем свою квартиру с тем только резоном, что они будут о нём заботиться. Но они сдали его в приют для пожилых, откуда он тотчас убежал в Угрюмск. В Угрюмске же скитался по съёмным квартирам – слава богу, что московская пенсия исправно приходила ему на карточку.

В то время Пётр Макарыч непрестанно ходил по родне. Придёт, ему нальют чай, и он сидит с глубокомысленным видом, пока чай в его бокале не станет холодным, словно осенняя ночь. От этого всем становилось неудобно и ему, как умному человеку, начинали задавать умные вопросы.

Например, вот скажи, Пётр Макарыч, а отчего в мире такая большая несправедливость – у одних всё, а у других ничего? А он отвечал: ничего не поделаешь. Или: почему, Пётр Макарыч, тяжко жить на свете? А он: так всё устроено. Или же: за кого голосовать, Пётр Макарыч? А он: за кого скажут.

Однажды он приходил и к моим – отцу с матерью. И я как раз таки тоже был у них. Пётр Макарыч сел, ему налили чай, и он глубокомысленно и уныло молчал, как на поминах. Посидел так три часа и ушёл.

После же похорон Василия Макарыча он уехал опять в Москву. Там его опять запихнули в тот приют для пожилых, и где-то через год он в нём и преставился. Кремировали в Москве в 2017-м году.

Прошло два года и теперь уж его никто не вспоминает. Если же кто и вспомнит случайно, то говорит: да, Пётр Макарыч умный был мужик. А я вот так его и не понял: умный он был человек или беспросветный дурак.

Сноха

Если про сродников по Петру Макарычу, как я уже обмолвился, мне сказать больше нечего, то вот по Василию Макарычу – есть чего сказать. Эти родственники – его жена, сын и сын сына.

Жена его – Аделаида Прокоповна – бог знает, кем мне правильно по родне приходится, но так все в нашей семье официально называют её снохой. Снохой она была для моей прабабки, и та её так называла на людях. Поэтому и для всех остальных под словом «сноха» подразумевалась именно она.

Однако же в домашнем кругу, между собой, её звали иначе, и тому виной тоже была прабабка. Василий Макарыч обращался к жене ласкательно – Адя, а прабабка язвительно прибавила к этому букву «г». Так и получилось – Гадя, или для младшего поколения – тётя Гадя.